Ритуальные компоненты медиа как составляющие медиавируса

Заказать работу

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ. 2

1 Понятие ритуала. 6

1.1 Аналоги ритуала. 10

1.2 Ритуальная коммуникация. 14

1.3 Медиаритуалы и формат. 17

1.3.1. Имидж и я-бренд концепция. 22

1.4. Медиасобытия и медиавирус. 25

1.4.1. Формы медиавируса. 40

2 Медиавирус «Хочу на фасадник». 41

2.1 Медиавирус с ракурса Константина Старостина. 44

2.2 Медиавирус с ракурса красноярского СМИ, пабликов в социальной сети «Вконтакте» и вовлеченной в эксперимент аудитории. 53

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. 61

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ.. 65

ВВЕДЕНИЕ

Ритуальное общение, как одно из основных видов коммуникаций, используется в журналистике с момента её основания. Однако изначально его употребление было неосознанным и не имело особого назначения. После долгих изучений ритуал занял важное место в журналистской среде. Помимо того, что с помощью ритуального общения можно расположить к себе, управлять мнением и действиями аудитории, такой вид коммуникации создает определенный образ журналиста или СМИ в целом.

Помимо ритуальной коммуникации, ритуальный характер СМИ выражают и другие компоненты, которые видоизменились при переходе из традиционного ритуала в медийный, и приобрели новые функции.

Такие ритуальные компоненты присутствуют практически в любом журналистском материале. В свою очередь, почти каждый журналистский материал становится медиасобытием, но не каждый обладает той ценностью, значимостью, оригинальностью и неоднозначностью, чтобы стать медиавирусом.

В связи с тем, что многие исследователи считают медиавирусы опасными для общества, даже не смотря на то, что медиавирус не всегда предназначен для разрушительных целей, было решено понаблюдать за локальным медиавирусом. Необходимо выявить его характерные черты и отыскать в нем ритуальные компоненты, которые могут исполнять манипулятивную функцию, что в совокупности может повлиять на степень его угрозы для общества.

Проблема исследования лежит на стыке теоретической и практической журналистики, социологии и психологии, и заключается в использовании ритуальных компонентов для создания медиавирусов.

Объектом исследования являются ритуальные компоненты медиа как составляющие медиавируса.

Предметом – ритуальные медиакомпоненты как составляющие медиавируса Константина Старостина, который был назван «Хочу на фасадник».

Новизна данной работы продиктована материалами исследования.

Актуальность работы объясняется тем, что ритуальные компоненты в медиа актуализируются на всех платформах, усиливая влияние медиавируса на человека.

Теоретическая значимость:

- результаты исследования позволят расширить и углубить представление о использовании ритуальных компонентов в журналистике.

Практическая значимость:

- определение роли и специфических особенностей ритуальных компонентов медиа для создания медиавируса;

- представленный в курсовой работе материал может быть полезен в дальнейшем изучении данной темы.

Цель – доказать ритуальный характер медиавирусов с помощью анализа представленного в работе медиавируса «Хочу на фасадник».

Задачи:

- исследовать и описать понятие «ритуал»;

- исследовать и описать понятие «ритуальная коммуникация», изучить её особенности и использование;

- исследовать и определить ритуальную сущность СМИ и их компоненты;

- соотнести ритуальные компоненты с форматом;

-изучить и описать понятие «медиасобытие», исследовать его особенности и характерные черты;

- изучить и описать понятие «медиавирус», исследовать его особенности и характерные черты;

- изучить формы медиавируса;

- проанализировать локальный медиавирус на наличие в нём ритуальных компонентов.

Теоретической базой для исследования понятий ритуал и ритуальная коммуникация, а так же ритуальной сущности медиа послужили работы Г.Г.Почепцова [Почепцов, 2001], Ю.Н.Кириленко [Кириленко, 2009], Ю.С.Мартемьянова и Ю.А.Шрейдера [сборник статей под ред. Л.Л.Федорова, 2013], А.И.Черных [Черных 2007, 2012, 2015], А.В.Олянич [Олянич, 2003], Л.М.Гриценко [Гриценко, 2008], Р.А.Усмонова [Усмонов, 2010], Е.Г.Романовой [Романова, 1999], В.П.Третьякова [Третьяков], И.В.Ерофеевой [Ерофеева, 2009, 2013].

Для исследования понятий медиасобытие и медиавирус теоретической базой стали работы Э.Каца и Д.Дайана [Кац, 1980], Н.Коулдри [Коулдри, 2010], Е.В.Выровцевой [Выровцева, 2013], Д.В.Попова [Попов, 2016], М.А.Суворова [Суворов, 2015], В.Е.Соломина [Соломин], Н.Зверевой [Зверева, 2015], В.В.Витвинчук [Витвинчук, 2013], Н.Н.Комаровой [Комарова, 2003], Н.В.Рабкиной [Рабкина, 2014], Закировой Т.В. и Кашина В.В. [Закирова, Кашин, 2012], Д.С.Глухарева [Глухарев, 2011], В.В.Гура [Гура, 2006], В.Демидова [Демидов, 2007], А.Столетова [Столетов, 2009], А.Р.Кожариновой [Кожаринова, 2013], Н.А.Мельниковой [Мельникова], О.А.Шевченко [Шевченко, 2006], А.С. Акулиничева [Акулиничев, 2013], Кожановой В.Ю. [Кожанова, 2011], Сметаниной С.И. [Сметанина, 2002], Д.Рашкоффа [Рашкофф, 2003] и Р.Броди [Броди, 2002].

Для изучения особенностей имиджа и концепции «я-бренд» были рассмотрены работы Е.А.Мамаевой [Мамаева, 2012], Е.В.Криницына [Криницын, 2013], М.О.Кошляковой [Кошлякова, 2011], Р.Р.Горчаковой [Горчакова, 2012], Некрасова С.И. и Некрасовой У.С. [Некрасов, Некрасова, 2007], Г.Б.Овчаровой [Овчарова, 2013], В.Тамберга и А.Бадьина [Тамберрг, Бадьин, 2009].

Научные труды О.Р.Лащук [Лащук, 2009], С.С.Распоповой [Распопова, 2012], А.В.Колесниченко [Колесниченко, 2008], Л.А.Месеняшиной [Месеняшина, 2013, 2014] и Г.В.Лазутиной [Лазутина, 2010] были изучены для определения формата и жанра в журналистике.

Материалы исследования: официальная страница в социальной сети «Вконтакте» Константина Старостина, интернет-издание «Проспект Мира», газета «Новая Университетская жизнь» №17 от 16 декабря 2016 года, официальные группы в социальной сети «Вконтакте»: «Проспект Мира», «Сибирский Федеральный Университет», «Профком СФУ», «Информер ИФиЯК», «Телевидение СФУ». Проанализировано 17 текстов.

Научные методы, использованные в данной курсовой работе: анализ, индукция, дедукция, синтез, сравнение, описание, наблюдение.

Структура работы состоит из содержания, введения, теоретической и практической частей, заключения и списка использованной литературы.

Апробация: «Молодежь и наука: проспект Свободный – 2016». По итогам участия опубликована статья «Ритуальные коммуникации как имиджевый фактор (на примере программы «Black2white» на радио «Energy»).

1 Понятие ритуала

Для того, чтобы понять суть использования ритуалов и их воздействие на человека, необходимо понять, что же есть ритуал.

Возникновение ритуала происходит почти одновременно с возникновением человека разумного, а интерес к этому понятия у исследователей замечен с конца XIX века в рамках социальной и культурной антропологии. «Это понятие закрепляется в европейских языках в XVI-XVII веках в значении «процедуры» отправления христианского культа», а «с конца XIX века ритуал уже как научный концепт становится базовым элементом анализа традиционных и первобытных культур антропологами, археологами, историками, социологами…» и т.д. [Черных, 2015: 7].

Первым, кто начал систематическое изучение ритуала, считается теолог и историк религии У. Робертсон Смит. В его книге «Лекции по религии Семитов» в структуре любой религии выделяется два основных элемента: верования/догматы и ритуальная практика/правила поведения. Где ритуальная практика является производной от догмата [Черных, 2015: 8].

В новой философской энциклопедии под редакцией В.С. Стёпина ритуал определяют как сложную форму символического действия, используемую в культовых системах, а также в различных типах социального поведения, как средство закрепления отношения субъекта (или группы) к священным объектам, особо значимым этапам общественной или человеческой жизни, а также статуса принадлежности к определенной группе [Стёпин, 2010]. В этой трактовке также упоминаются обязательные компоненты ритуального акта, которыми являются стандартизированные жесты, движения и т.д., совершаемые в специфичных ситуациях психологического напряжения или расслабления.

Словарь практического психолога трактует ритуал согласно Э. Фромма. Ритуал – символическое выражение мыслей и чувств посредством действия, общего для многих и выражающего общие стремления, основание которых лежит в общих ценностях. Но С.Ю. Головин отмечает, что здесь важно различать ритуалы рациональные, которые выражают стремления, ценные для индивида, и не отвращающие подавленные импульсы, и ритуалы иррациональные с явным навязчиво-вынужденным характером и значительным элементом страха [Головин, 1998].

Георгий Почепцов в своей книге «Теории коммуникации» даёт такое понятие ритуалу: известный порядок действий, требующий его выполнения. При этом Г.Г. Почепцов акцентирует своё внимание на том, что ритуал реализует удлинение невербального компонента, в отличие от сравниваемых с ним мифа и литературы [Почепцов, 2001].

В статье В. Третьякова «Ритуальное общение: правила игры в жизнь» профессор определяет ритуалы как ситуации, в которых каждый человек участвует только как некоторая маска с заранее заданными свойствами и которые требуют от участников одного – знания правил игры. Можно предположить, что такая трактовка основывается на теории языковых игр Л.Витгенштейна, который рассматривает язык не как знаковую структуру, используемую в целях коммуникации, а язык в его деятельностном аспекте, то есть высказывания, включенные в определенный контекст их употребления. Л.Витгенштейн основное внимание уделяет рассмотрению применения высказываний, или словоупотреблению.

А.В. Олянич так же, как и В. Третьяков говорит о ритуале, как о событии, трансформирующемся в непрерывный поток, который с течением времени становится регулярным и повторяемым. Но для этого ему необходимо иметь ряд параметров, которые должны сыграть роль эмотивных аттракторов для провокации рекурсивности. Иными словами, ритуалу необходимо стать своеобразной точкой притяжения для человека, вызывающей положительные эмоции, чтобы людям вновь хотелось это повторить. То есть, опять же, ритуал соотносится с действием, уже имеющим определенные свойства и признаки, и может снова восприниматься как игра с заданными правилами, а так же может быть оценен с точки зрения правильности/неправильности [Олянич, 2003].

Однако есть противоположный подход к рассмотрению ритуала. Его в своей статье «Проблема интерпретации ритуала в теории речевых актов Дж.Остина» освещает Ю. Кириленко. Юлия Николаевна отмечает, что, несмотря на достоинства рассмотрения ритуала с точки зрения концепции языковых игр, которая позволяет определить характерные черты ритуала (существование определенных правил-стандартов и возможность существования множественности смыслов), эта теория имеет несколько недостатков. Во-первых, это отсутствие указания на утилитарные цели ритуала. Во-вторых, расширение и смешение ритуала со смежными ему категориями [Кириленко, 2009].

В противовес данной теории выступает трактовка ритуала через теорию речевых игр Дж. Остина. По его мнению, термин ритуал является конвенциональным речевым актом, а не суждением, что позволяет рассматривать его через категории речевых актов, а также любой акт коммуникации воспринимать как ритуал.

Для того, чтобы понятие ритуала стало еще более прозрачным, Дж. Остин вводит термин перформатив, который обладает несколькими важными чертами: ничего не констатирует; лишен истинностного значения; характеризуется признаком эффективности/неэффективности; должен отвечать общепринятой процедуре; единственен в своем роде; в классическом виде содержит глагол в 1 лице ед.числа, настоящего времени индикатива актива [Кириленко, 2009: 63]. Всем этим признакам отвечает ритуал в понимании Джона Остина, поэтому он является перформативом.

Важным в этой трактовке является то, что, во-первых, Дж. Остин говорит о невозможности объяснения ритуала с точки зрения истинности, а только лишь с точки зрения его успешности и поддерживает А.В. Олянич в оценке ритуала с точки зрения правильности структуры. Только при синтезе четырех условий в виде намерения, обстоятельства, слова и действия ритуал будет успешен. И, во-вторых, то, что перформатив здесь эквивалентен действию, поэтому в таком случае произнесение какого-либо высказывания одновременно будет являться выполнением действия.

Основательное и фундаментальное исследование ритуала также произвела Алла Черных в своих работах «Медиаритуалы» и «Ритуалы и мифы медиа». Для того, чтобы трактовать это понятие, автор приводит множество объяснений, в том числе социолога Эмиля Дюркгейма и представителя английской антропологической школы Бронислава Каспара Малиновского, о котором, кстати, также упоминает Георгий Почепцов.

У Эмиля Дюркгейма смысл ритуалов как системы правил поведения, предписывающих как человек должен вести себя в присутствии сакральных объектов (так как смысл религии – обожествление общества, а религия включает в себя верования и ритуалы), заключается в недопущении смешения мира «сакрального» и «профанного». В понятие ритуал Эмиль Дюркгейм объединяет наличие группы взаимодействующих лиц, существование общего центра внимания и общих эмоций, а также действия, осуществляемые с символическими целями [Черных, 2015].

Бронислав Малиновский критикует идею Эмиля Дюркгейма об отождествлении общества с Богом, а религиозного с общественным, и считает необоснованным вывод о том, что именно общество – источник религиозных истин или их субъект. Бронислав Малиновский вводит в сферу сакрального индивидуума, за счет чего преобразует ритуал в некий мост, который связывает человека и общество. Ритуал, по его мнению, – инструмент решения социумом всех своих проблем: вовлечение человека в круг общественных обязанностей и избавления его от стрессов, вызванных сменой статуса, страхом смерти и т.д. Т.е. ритуал выступает как своеобразная «школа морали», с помощью него социум поддерживает функционирование социального организма и социальный порядок [Черных, 2015].

Сама Алла Черных определяет ритуал как чувственно воспринимаемые социальные инсценировки, в рамках которых происходит выработка ролевых дифференциаций и могут формироваться новые идентичности. Ритуал всегда персонализирован, демонстративен и экспрессивен [Черных, 2012: 109].

Именно это понятие будет взято за основу в данной курсовой, но только с небольшими дополнениями. Сравнивая трактовки и разные точки зрения, можно все-таки заметить, что практически все авторы заостряют свое внимание на том, что ритуал - это регулярно воспроизводимое символическое действие; социальный механизм, который обеспечивает связь сакрального и профанного. Это замечание и будет ключевым в дополнении к трактовке ритуала Аллой Черных.

1.1 Аналоги ритуала

Существует ряд понятий смежных с ритуалом по семантике и некоторым характеристикам. Чтобы не допускать смешения, необходимо провести четкую границу между ними.

Для начала стоит поговорить о литературе. В своей книге Георгий Почепцов говорит о том, что литература в современности может создавать длинные вербальные тексты, которые не связаны с процессом перехода в невербальную сферу. Литература реализует соотношение увеличения вербального компонента за счет невербального и рассматривается как нормопорождающая структура. Ритуал тоже является структурой, порождающей норму, но, в свою очередь, реализует обратное соотношение: увеличение невербального компонента за счет уменьшения вербального [Почепцов, 2001].

Также важной характеристикой литературного текста является его незавершенность. До последней страницы мы находимся в состоянии предвкушения и легкого волнения от того, что не знаем, как повернется ситуация и каким будет финал. Человеку нравится испытывать наслаждение от такого состояния и он даже может перечитать книгу, чтобы вновь испытать эти чувства. Миф же, наоборот, - вполне завершенный текст. И в этом заключается его сильная сторона, так как в отличие от литературы, его можно прогнозировать. Миф в таком понимании является вербальной стороной ритуала. Получается, что миф и ритуал описывают одну точку реальности, но с противоположных сторон: миф отвечает за вербальный компонент, а ритуал – за невербальный. «И если в литературе заложена эстетика новизны, то в ритуале – эстетика повтора» [Почепцов, 2001].

Алла Черных в своей книге «Ритуалы и мифы медиа» приводит в пример британского антрополога Эдмунда Рональда Лича, который подразделил все действия человека на две категории: do things (основа – технический, утилитарный аспект; к примеру, если я надеваю очки, чтобы защитить свои глаза) и say things (основа – эстетико-ифнормационная нагрузка; например, если я надеваю те же очки с целью произвести определенное впечатление). В таком аспекте ритуал становится эквивалентен языку [Черных, 2015].

Эту идею также поддержал Виктор Тэрнер, который рассматривает ритуал как язык со структурными элементами в виде символов. Он утверждает, что такие группы символов могут быть рассмотрены как части речи, которые могут соединяться по некоторым правилам и в итоге составить «предложение». Разделив эти символы на доминантные (имеющие универсальное значение для группы и являющиеся основополагающими в ритуалах данной культуры) и инструментальные (не имеющие заранее известного значения) и обозначив их особенности, Виктор Тэрнер приходит к выводу, что при использовании доминантных символов во время ритуальной практики отсутствует напряженная атмосфера между личностью и обществом [Черных, 2015].

Да, действительно, такая аналогия имеет место быть, но не стоит забывать, что ритуал представляет собой известный порядок действий, а язык сам по себе система динамичная, специфичная и быстро развивающаяся, она не имеет четких границ и в большей степени направлена на новизну, нежели чем на повтор.

Но важно заметить, что Э.Р. Лич и В. Тэрнер не единственные, кто отождествляет язык и символы с ритуалом. Мэри Дуглас, упомянутая в работах Аллы Черных, тоже фактически ставит знак равенства между ритуалами и различными формами символического поведения. А Ю.С. Мартемьянов и Ю.А. Шрейдер в своей работе «Ритуалы и самоценное поведение» говорят о синонимии знака (который можно воспринимать и как символ) и ритуала. Ритуал часто выступает заменителем прямого действия: «хорошо сервированный стол может в известной мере компенсировать бедность подаваемой пищи» [Мартемьянов, Шрейдер, 2013]. В этом случае ритуальное поведение достигает близкой цели, что и естественное поведение, но здесь важно понимать цель не как утилитарную, а углубиться и распознать сверхзадачу. Таким образом, эта концепция становится похожей на идею Эдмунда Рональда Лича.

Перед тем как перейти к наиболее существенному и важному аналогу ритуала, остановимся на еще одной позиции. Этот эквивалент достаточно метафоричен, но все же имеет место быть в работах Мэри Дуглас, о которой уже шла речь. Достаточно неожиданно она проводит параллель между ритуалом и деньгами: «Деньги дают фиксированное, внешнее, узнаваемое обозначение действиям; ритуал делает видимыми внешние признаки для внутренних состояний. Деньги выполняют посредническую функцию в операциях обмена; ритуал опосредует опыт, в частности, социальный опыт. Деньги задают стандарт для измерения ценности; ритуал стандартизирует ситуации, и, тем самым, помогает оценивать их. Деньги устанавливают связь между прошлым и будущим, и о ритуале можно сказать то же самое… Просто деньги – это наиболее крайний и специализированный вид ритуала». М. Дуглас утверждает, что чем глубже мы будем размышлять по этому поводу, тем яснее нам станет, что это вовсе не метафора. Однако с таким же успехом возможно взять множество предметов и явлений и, методом глубокого анализа, найти по количеству столько же схожих черт с ритуалом, сколько Мэри Дуглас находит их в сравнении с деньгами [Черных, 2015].

Ну и наконец, очередь дошла до институтов. Начиная с 60-х годов 20 века, институциональный подход становится основополагающим в объяснении поведения социума. Эта позитивистская идея принадлежит Дугласу Нортану: «Принятие «правил игры» социальными акторами в качестве нормативных рациональных взаимодействий» [цит.по Черных, 2015: 34].

Однако жёсткость такого подхода отвергли представители неоинституционализма, определив институт как относительно устойчивый, встроенный в структуры смыслов и средств набор правил и организованных практик, который обладает относительной независимостью от смены персоналий и относительной сопротивляемостью к специфическим индивидуальным предпочтениям и ожиданиям. Уже здесь вырисовываются одинаковые черты ритуала и института, которые в итоге запутывают представление о ритуале как об уникальном понятии.

В чем же сходства этих явлений? Во-первых, ритуал и институт можно рассматривать как способ объяснения социального поведения. Во-вторых, в некоторых определениях (например, в немецкой монографии «Социальное как ритуал») ритуалы выступают в качестве институциональных разделяемых образцов, с помощью которых инсценируется общее коллективное знание. В-третьих, ритуал со временем может утратить свой личностный характер и превратиться в норму, которой будет следовать без анализа её необходимости, т.е. институционализироваться. Ну и, в-четвертых, может произойти обратная ситуация, когда в неестественной норме института может открыться её человеческий смысл, и действие превратится в ритуал.

Однако, помимо столь значимых сходств, есть ряд кардинальных отличий. Во время нарастающей нестабильности, институционализированные рациональные модели объяснения человеческих поступков кажутся сомнительными. В то время как ритуалы являются механизмами, не дающими индивидам и группам упасть духом в сложных ситуациях и обеспечивающими необходимую адаптацию. Это характеризует функциональные различия института и ритуала. Также в рамках ритуала происходит выработка ролевых дифференциаций, тогда как в рамках института роли навязываются. Ритуальное поведение всегда персонализировано, демонстративно и экспрессивно, институт же утрачивает личностное начало и становится квазиестественным действием.

Если говорить о формальных различиях, то, во-первых, ритуал зачастую имеет групповой характер и «ведущих» ритуального действия, во-вторых, наделение смыслом произошедшего происходит уже после действия, и, в-третьих, ритуал перерабатывает символы и ведет к изменению ситуации в этом аспекте, а не меняет ситуацию в её физическом смысле.

Подытожив, можно выделить самое главное: ритуал является сугубо личностной потребностью, а не бесчеловечной и безликой квазиприродной обязательностью, коей приходится институт.

1.2 Ритуальная коммуникация

Как уже видно из понятия, не каждая деятельность может стать ритуалом. А.В. Олянич утверждает, что для ритуализации событие должно пройти некий алгоритм развития, в котором А.В. Олянич выделяет восемь пунктов. Наиболее важными нам представляются пять из этого списка [Олянич, 2003]:

· событие, претендующее на роль ритуала, должно быть необходимостью для человека;

· чтобы спровоцировать цикличность, оценка события должна содержать только положительные эмоции;

· в силу позитивности события человек предвкушает его снова, так происходит прогнозирование, а затем и мотивация наступления события;

· социум с течением времени закрепляет событие как нормированное, а значит, оно переходит в разряд регулярных и освоенных;

· в заключительной части происходит формализация процесса.

«Таким образом, в результате процесса ритуализации событийный континуум приобретает разнообразные формы, в рамках которых протекает коммуникативная деятельность человека. Такая деятельность именуется ритуальной коммуникацией» [Олянич, 2003].

Андрей Владимирович Олянич в своей статье «Драматургия ритуальной коммуникации» утверждает, что такого рода коммуникация часто характеризуется театральностью. Под её влиянием проходят многие мероприятия, где аудитория является неотъемлемым элементом перфоманса, от которой ожидается традиционный репертуар реагирования. Ритуальная коммуникация имеет место быть только в том случае, если все коммуниканты говорят на одном понятном и доступном языке, а также имеют общий социальный опыт.

Кстати, такого же мнения придерживаются Алла Черных, Ирина Ерофеева и Георгий Почепцов. Алла Ивановна в отношении ритуальной коммуникации употребляет термин «карнавализация», введенный М.М.Бахтиным, «который является создателем, таким образом понимаемой идеи ритуала как соединения высокого и низкого, т.е. сакрального и профанного – мифа и развлечения. Ирина Викторовна также говорит о том, что ритуал не проводит четкой грани между священным и непристойным, а карнавалы, как и религиозные ритуалы, позволяют человеку радикально нарушить течение жизни и испытать экстаз. Георгий Георгиевич утверждает, что ритуалы всегда сопровождаются перфомансом, содержат элементы театральности. Для доказательства в своей работе он приводит в пример Ричарда Шехнера и его схему четырех возможных перфомансных трансформаций театральности в ритуал и обратно.

Для того, чтобы ритуальная коммуникация реализовалась, обязателен алгоритм действий, которому будут подчиняться процессы коммуникации. Самая важная задача, поставленная перед коммуникантами, - намерение сделать такой контакт постоянным и традиционным.

Процесс реализации [Олянич, 2003]:

1. Для начала необходимо определить формат общения: сюда входит последовательность действий, репертуар и свод правил, согласно которым представители коммуникации будут выстраивать общение.

2. Обязательно должен быть произведен отбор знаков и символов для обозначения ритуальной коммуникации.

3. Формируется сценарий ритуальной коммуникации с обязательным включением следующих этапов: определение списка участников; определение места и времени; определение функций и ролей участников ситуации; определение и закрепление признаков и характеристик за участниками; определение задач ритуальной коммуникации; прогнозирование результата; прогнозирование в случае неуспешной коммуникации; обеспечение повторяемости действия в будущем.

4. «Осуществляется структурация ритуального поведения (драматизация)» [Олянич, 2003].

Обрамление временными и пространственными границами, определение участников и наделение их обязанностями, выстраивание модели поведения и сверка действий всех сторон коммуникации, - все это включено в драматургию ритуального действия. Именно так создается основа для обмена действиями в процессе ритуальной коммуникации.

Если Андрей Владимирович Олянич говорит о том, что ритуальная коммуникация знаменует собой начальный обмен информацией, идентифицирует участников, сигнализирует приязненность общения, от которого участники должны получать удовольствие, то Виталий Третьяков выдвигает немного другую концепцию. В своей работе «Ритуальное общение: правила игры в жизнь» автор, как и Андрей Владимирович утверждает, что в таком общении от участников требуется знание правил игры, т.е. выполнения определенного порядка действий и ряда параметров, соблюдение своей ритуальной роли. На примерах дня рождения и защиты диссертации Виталий Третьяков пытается доказать, что главное в ритуальном общении – подкрепление связи с группой и своих установок. Но при этом чертами такого общения Виталий Петрович называет ненаправленность, неинформативность, бессодержательность и малую вовлечннность партнеров, воспринимаемых в такой коммуникации как необходимый атрибут, который легко можно заменить, что в целом противоречит тезисам, выдвинутым А.В. Олянич.

Виталий Третьяков согласен с Аллой Черных в том, что такой стиль общения предполагает преувеличенное внимание к форме общения, но утверждает, что ритуальная коммуникация почти всегда является свидетельством психологического неблагополучия. Такое предположение можно назвать неоднозначным, неоправданным и входящим в разногласие с точками зрения других исследователей и дальнейшей апробации.

Усмонов Р.А. и Романова Е.Г. наоборот считают, что целевое назначение коммуникативных действий обусловливает их применение для планирования той или иной формы воздействия на собеседника, так как любой акт коммуникации представляет собой речевое действие ради воздействия говорящего на слушающего [Романова, 1999]. То есть ритуальная коммуникация априори не может быть нецеленаправленной и бессодержательной.

1.3 Медиаритуалы и формат

Так как в наше время очень часто происходят нарушения в социальной сфере, современному человеку стало трудно ориентироваться в пространстве. В отличие от первобытного времени, когда ритуалы были связаны с переменами уже имеющегося социального и культурного порядка в обществе путем его усиления, а каждый индивид знал свою роль, общество 21 века сталкивается с нарастающей неопределенностью. Люди боятся остаться одни, не знают, как себя вести, как совладать со своими эмоциями и в какие ритуалы вступать, а в какие – лучше не стоит. Взгляд на перспективу познания действительности становится более пессимистичным, он выражается в понятии Юргена Хабермаса «новая непрозрачность», что означает меньшую доступность мира ясному и рациональному познанию и сопровождается возвращением иррационального в ощущении «заколдованности» мира, обострении интереса к року, судьбе, магии, гадательным практикам, разнообразным культам. [Черных, 2015]. Но на помощь приходит новая реальность под названием медиасистема, выступающая в роли «объединителя и миротворца» [Ерофеева, 2009].

Однако реальность массмедиа уже давно не воспринимается как отражение действительности, а становится квазиреальностью, иными словами «реальность массмедиа – это то, что для медиа или благодаря медиа для других выглядит как реальность, или то, как массмедиа конструируют реальность» [Черных, 2015: 57]. Еще одной реальностью медиа становится реальность, которая протекает в СМИ и «пронизывает их коммуникативные внутриорганизационные практики создания информационного продукта, базирующиеся на специфическом двоичном коде информация/неинформация» [Черных, 2015:50].

По этому же принципу идет постепенное отторжение трансмиссионной модели коммуникативного процесса, заключающейся в удовлетворении интересов и запросов аудитории. Ей на замену приходит модель экспрессивная, где коммуникация направлена на получение удовольствия от её осуществления, она часто включает в себя элемент перфоманса и основывается на ассоциациях и символах, уже существующих в культуре. Это означает, что коммуникация становится важна сама по себе, безотносительно её содержания. Это и имел в виду Маршал Маклюэн, когда говорил, что средство сообщения и есть само сообщение [Черных, 2015]. Также об этом упоминал Георгий Почепцов, ссылаясь в своей работе на Ю.А. Шрейдера, говорившего о ритуальном поведении как о таком, где цель вырождена, то есть она состояла в выполнении самого ритуала [Почепцов, 2001]. Именно из этой модели и вытекает ритуальная сущность медиа, где ритуал осуществляется в рамках специально отобранной группы (работники медиа) и наделение смыслом уже произошедших событий происходит post factum. А «приобщение к медиасистеме – это идентификация индивидом себя как участника культуры. Это и есть ритуал, цель которого – сплочение группы» [Черных, 2012].

Обращение к медиа имеет смысл приобщения к обществу, носит ритуальный характер. «Медийные ритуалы выражают связь коммуникатора и аудитории с системой социальных отношений и ценностей» [Ерофеева, 2013]. Иными словами, обращение к медиа имеет глубинный смысл приобщения к трансцендентному, в данном случае – к обществу. Уже Георг Вильгельм Фридрих Гегель отметил эту тенденцию, когда уподобил чтение по утрам газеты утренней молитве.

Но при этом ритуалы массмедиа не ставятся в равенство с ритуалами традиционными. Хотя в них и можно найти много общего, однако при переходе ритуала в медийное пространство, меняются его функции и он превращается в своего рода игру. Тем не менее, профессионально сконструированный ритуал в СМИ не просто разыгрывается, он переживается. События такого рода как бы производят изъятие человека из повседневной жизни, помещают его в искусственно-созданное пространство и объединяют его с другими членами общества в некое коллективное целое.

Важно заметить, что медиа не просто передают нам информацию, а разыгрывают драму, вовлекая все силы и способности людей, будь то эмоции, мораль, душа. Таким образом они выдвигают себя на место смыслопорождающих инсценировок и связывают фрагментированный опыт и разрозненные миры участников коммуникации.

Ритуальные компоненты масс-медиа [Ерофеева, 2009]:

· Ориентированность мадиатопики журналистики на человеческий фактор;

· Ритуальное объединение;

· Насыщенность эмоциями и экспрессией, превращение обыденного в особенное;

· Социально-эстетические ценности жизни и культуры;

· Символичность;

· Использование «окуривающих средств» (фоновое воздействие или эмоциональная подстройка);

· Многозначность;

· Связь с эйдосферой;

· Повторная демонстрация;

· Зрелищность.

Поскольку ритуальную сущность массмедиа, а точнее её ритуальные компоненты постоянно сопоставляют с форматом, необходимо проанализировать их взаимоотношения.

Исследователи не занимались этим вопросом, поэтому нам самим необходимо найти определения понятия журналистского формата и соотнести его с ритуальными компонентами. Осложняет задачу и то, что понятие «формат» размыто и его часто соотносят с жанром, поэтому, также необходимо рассмотреть понятие «жанр».

Л.А. Месеняшина в своей работе «И еще раз о жанре и формате» ссылается на Т.И. Сурикову, которая говорит о том, что «формат может обозначать и стиль, и разновидность СМИ, и канал коммуникации, и технологию общения с аудиторией, не говоря уже о тех смыслах, которые приобретает слово «формат» вне теории массовой коммуникации» [Месеняшина; 2014]. Сама Людмила Месеняшина считает, что формат - это идея адресата, то, как эта творческая продукция будет принята аудиторией [Месеняшина; 2013].

В работе «Жанр и формат в терминологии современной журналистики» Г.В. Лазутина определяет формат как «совокупность признаков какого-либо предмета коммуникации, выступающих в качестве критериев при соотнесении его с другими предметами коммуникации в целях выявления его коммерческой значимости» [Лазутина, 2010]. В связи с этим можно делать выводы о возможном предъявлении этого предмета коммуникации (произведения журналистики) аудитории. Формат как бы определяет место информационного продукта в процессе коммуникации.

Среди основных позиций употребления понятия «формат» в журналистской практике, рассмотренных Г.В. Лазутиной, мы выделили несколько определений [Лазутина, 2010]:

· совокупность внешних характеристик предмета коммуникации, передающих его размер и особенности формы;

· тип издания - при этом в качестве критериев соответствия выступают типологические характеристики издания, прежде всего его концепция;

· род творчества - в качестве критериев соответствия в этом случае выступают признаки принадлежности произведения к данному роду творчества;

· способ подачи - в качестве критериев соответствия рассматриваются свойства, определяющие пригодность произведения к размещению в рамках существующей сетки телерадиовещания или графической модели издания.

Доцент О.Р. Лащук в своей работе «Формат СМИ: определение термина», проанализировала употребление данного понятия и пришла к выводу, что «формат - это совокупность параметров элементов, составляющих контент и определяющих особенности его подачи».

Г.В. Лазутина и О.Р. Лащук очень близки друг к другу в определении понятия «формат», но в нашей работе мы воспользуемся трактовкой О.Р.Лащук, поскольку это определение кажется нам более ёмким, понятным и структурированным в соответствии с пониманием ритуальных компонентов, что является главным фактором в нашем выборе.

Исследователи ведут дискуссии о соотношении терминов «жанр» и «формат» и часто отождествляют их. Однако при анализе этих понятий становится ясно, что их значения лежат в разных плоскостях. Л.А. Месеняшина, ссылаясь на О.Р. Лащук, отмечает, что категории жанра и формата даже принадлежат к разным сферам деятельности: жанр – к творческому процессу, а формат – бизнес-процессу. Из этого вытекает мысль о том, что жанр является понятием творческим, а формат относится к коммуникативистике [Месеняшина, 2014].

С.С. Распопова, проанализировав историю развития понятия «жанр», пришла к выводу, что определение жанра, как специфического приема, обладающего определенной устойчивостью или как группы материалов с устойчивыми содержательно-формальными признаками, использующееся еще до 1990-х годов, не отличается от понимания современных исследователей [Распопова, 2012].

Подтверждением данных заключений является определение жанра по А.В.Колесниченко как устойчивой формы журналистского произведения, отвечающей его признакам: предмету отображения, методом и функцией [Колесниченко, 2008]. В соответствии с проявлением этих признаков жанры были поделены на три большие группы: информационные, аналитические, художественно-публицистические [Распопова, 2012].

«Категория жанра описывает внутреннюю структуру высказывания, а категория формата описывает положение того же произведения в системе коммуникативных отношений, включая как техническую, так и коммерческую и юридическую коммуникацию» [Месеняшина, 2014]. Отсюда становится ясно, что понятие «жанр» уже, чем «формат». Примером может послужить формат печатного издания, в котором содержатся жанры интервью, репортажа и т.д.

Если ритуальные компоненты масс-медиа, которые выделяет Ирина Ерофеева, поставить рядом с понятием формат, то как раз теми параметрами элементов, составляющих контент, и будут эти самые компоненты.

Следовательно, отсюда приходим к выводу, что ритуальные компоненты – это и есть неотъемлемая составляющая формата.

1.3.1. Имидж и я-бренд концепция

Поскольку один из ритуальных компонентов, а именно зрелищность, связан с созданием определенного образа-представления о СМИ и журналисте, нам необходимо затронуть понятие «имидж». Также следует провести границу между этим термином и концепцией «я-бренд», так как в практической части мы обратимся к личности человека, который использует эту концепцию.

Овчарова Г.Б. в статье «Имидж как единица коммуникативного пространства» утверждает следующее: «Если образ – это отражение в психике субъекта внешних и внутренних параметров объекта, то имидж – это уже результат работы психики с образом. Это работа по формированию индивидуальной или, в случае коллективного субъекта, социальной оценки образа» [Овчарова, 2013]. Исходя из данного сравнения, имидж как бы входит в понятие образа и является более узким и специфичным термином.

В этой же статье она упоминает президента Академии имиджелогии Петрову Е.А., которая считает, что имидж функционирует как образ-представление, в котором соединяются внешние и внутренние характеристики объекта.

В статье Е.В. Криницына «К проблеме формирования профессионального имиджа будущего журналиста» собраны несколько точек зрения на имидж. В психологическом словаре под редакцией А.В.Петровского имидж понимается как стереотипизированный образ объекта, существующий в массовом сознании. А.Ш.Санатулова трактует имидж как некий синтетический образ, который складывается в сознании людей в отношении конкретного лица, организации, и содержит в себе значительный объем эмоционально окрашенной информации об объекте восприятия и побуждает к определенному социальному поведению [Криницын, 2013].

Анализ разных трактовок приводит к заключению, что имидж соединяет в себе личностные характеристики и характеристики, приписывающиеся обществом, средой, которые в итоге идентифицируют человека/организацию.

Получается, что журналист, создавая и играя в определенный образ с определенными качествами, создает имидж не только себе, но и целому каналу/радиостанции/газете. При этом происходит эстетизация, придание внутреннего содержания и стиля журналистике.

Концепция «я-бренд» заключается в создании бренда из себя самого себя. В формирование бренда включают несколько пунктов: известность, развитие имиджа, коммуникативных навыков и уровня профессионализма и идея самого бренда. Отличие человека-бренда от обычного человека заключается в том, что бренд – это шаблон или стереотип. «В данном случае – стереотип касательно какой-либо известной персоны, включающий в себя сведения о том, чем он или она знамениты» [Тамберг, Бадьин, 2009].

Известную персону, находящуюся далеко, мы не можем воспринимать как живого человека рядом с нами. В психической реальности создается образ-шаблон, наполняемый содержанием, не связанным с реальностью. Тот факт, что персона известна и отдалена от наблюдателей, дополнительно мистифицирует ее, делает ее «небожителем». Этот симулякр – копия несуществующего оригинала. «Бренд это не сверх-человек, это недо-человек, которого сделала сверх-человеком только наша психика по причине недостатка входящей информации». Бренд существует там, где нет возможности составить о человеке мнение через стандартные схемы восприятия. Обратное также справедливо: в повседневной коммуникации брендов нет [Тамберг, Бадьин, 2009].

Люди-бренды отождествляются с товарными брендами, они также используются в качестве объектов потребления как медиа-продукты. Можно выделить три основных вида амлуа у людей-брендов: эксперт/авторитет в какой-то области, образец для подражания, выразитель мнения группы.

У человека-бренда такой же фундамент, как и у других брендов, - идеология, которая включает в себя ситуативную, ролевую модели и культурный фактор.

Под ситуативной моделью подразумевается такая ситуация в жизни, в которой человек-бренд является авторитетом. Ролевая модель отвечает за восприятие типа личности потребителя бренда. Наиболее важным здесь является привлекательность персоны. Культурный фактор – это принадлежность к группе, потому что человек не существует вне культуры. Люди принадлежат к культуре в силу своего происхождения, рода занятий, пристрастий, предпочтений и т.п. [Тамберг, Бадьин, 2009].

Человек-бренд воспринимается как комплекс ситуативной, ролевой модели и набора культур, к которым он принадлежит или декларирует принадлежность. Однако одно составляющее всегда доминирует, остальные остаются на вторых ролях, но сосуществуют в гармонии.

Исходя из анализа, понятие имиджа входит в концепцию «я-бренд», то есть является более узким. У каждого человека есть собственный имидж, так как этот термин подразумевает личностный контакт. Человеком-брендом же могут стать лишь немногие, потому что здесь важнее всего то, что такая концепция подразумевает, что человек, в первую очередь, становится товаром и продает себя обществу.

1.4. Медиасобытия и медиавирус

Несмотря на достаточно активное употребление термина «медиасобытие» не только в журналистском сообществе, но и в обществе в целом, исследователи еще не пришли к единому и наукоёмкому определению данного понятия. Мельникова Н.А. связывает это с тем, что вероятнее всего, «в одном случае авторы говорят о технологии восприятия события как медийного, а в другом – создания события, которое привлечет внимание медиа» [Мельникова]. Мы считаем, что подходы к изучению медиасобытий гораздо глубже, чем выдвинутое предположение.

Первый подход, который мы рассмотрим, относится к постмодернизму. Немало ученых использует данный подход к исследованию массмедиа, объясняя это тем, что суть постмодернизма состоит в отказе от жесткого соотнесения текстов с реальностью [Соломин]. Ситуацию в постмодернизме описывают как установление «зеркала» перед реальностью, которое одновременно фиксирует множественность реальности, а иногда искривляет её.

Ги Дебор в работе «Общество спектакля» утверждает, что «происходит трансформация общества потребления в общество спектакля и предпосылкой выступает… расширение деятельности СМИ прежде всего. Реальность мира оказывается отделённой от человека некоторым фиктивным пространством образов, сформированных СМИ» [Соломин].

Анализируя постмодернистский подход, В.Е. Соломин находит продолжение концепции Ги Дебора у Ж.Бодрийяра. Известный постмодернист Жан Бодрийяр в своих работах говорит о виртуальной реальности: «Сегодня человек имеет дело не только с естественной и искусственно созданной культурной средой, но и со средой виртуальной, что предопределяет возникновение качественно новых отношений с окружающей действительностью» [Закирова, Кашин, 2012]. Жан Бодрийяр представляет реальность как виртуальную и наделенную определенными технологическими чертами: информативность, просчитываемость, операциональность и т.д. С помощью данного подхода и нововведенных понятий, становится возможным описание феноменов современности, особенно в журналистике.

Центральным понятием дискурса Жана Бодрийяра становится «симулякр». Постмодернист определяет его «как ложное подобие, копия, скрывающая отсутствие оригинала и поэтому торящая зло; как воображаемое, иллюзия, образ идеологизированного сознания» [Закирова, Кашин, 2012]. Человеческая цивилизация в своем развитии идёт в направлении утверждения мира симуляции. Симулякры настолько заполняют нашу жизнь, что становится невозможным ответ на вопрос, какая же реальность истинная, отсюда появляется понятие «гиперреальность», то есть та, которая лишена глубины, «некая поверхность,…дающая привлекательную картинку действительности, так как представленное на ней изображение идеализирует, «раскрашивает нашу каждодневную тусклую ли жестокую реальность» [Соломин].

Головокружение от быстрой смены образов в гиперреальности – основная характеристика этого мира. Обитатель данной реальности получает удовольствие от самого чтения и правил игры. Сразу вспоминаются слова А.В.Олянич и Виталия Третьякова о том, что ритуал может восприниматься как игра с заданными правилами.

Из выводов, сделанных Жаном Бодрийяром, становится понятно, что сами СМИ являются такой гиперреальностью, происходит «имплозия СМИ и реальности, отличить одно от другого просто невозможно…Мир симулякров, в котором мы живем, неотъемлемая черта современной цивилизации и СМИ, в частности» [Соломин].

Стоит отметить, что предпосылкой для принципиально новых отношений между образом и реальностью, которые занимают важное место в теории симулякров, стала война в Персидском заливе в 1991 году. Потому что это была первая война, которую транслировали на телеэкранах всего мира в режиме реального времени.

В связи с этим выделятся понятие «медиасобытие», которое было разработано Жаном Бодрийяром. Сам исследователь уверен, что СМИ – это мир «поверхностей», такая среда, в которой объекты (в данном контексте события) становятся реальными только когда имеют возможность быть представленными в медиа. То есть «феномен медиасобытия заключается в создании новой, медийной реальности, которая не представляет реальный мир, а замещает его» [Соломин, 2012]. По этой причине существует точка зрения, которая практически приравнивает понятия «медиасобытие» и «псевдособытие».

В Лингвострановедческом словаре «Американа» дано следующее понятие медиасобытия: «Мыльный пузырь» - помпезное, но малозначительное политическое мероприятие, которое организуется специально для привлечения внимания прессы и в дальнейшем раздувается на страницах газет и экранах телевизоров» [Соломин, 2012]. К этому определению обращаются Землянова и Черных. Однако в нём есть несколько недочётов. Во-первых, то, что медиасобытие сводится только к политическим мероприятиям. Во-вторых, то, что Черных, используя данное определение, противоречит сама себе, когда в своих работах на соседних страницах размещает данный подход и противоположный подход Даниела Дайана и Элия Каца, никак их не разграничивая, но к этому мы вернёмся чуть позже.

Соломин В.Е., проанализировав данную концепцию, приходит к выводу, что события, происходящие каждодневно, при попадании в СМИ становятся «медиасобытиями», иначе говоря, субъективным отражением действительности или, с точки зрения теории журналистики, «новостями» или рассказами, историями о событиях. Иными словами, медиасобытие – «фиксированный в пространстве и времени сдвиг в жизненном пространстве социума, отраженный в каналах СМИ» [Соломин, 2012], а отражением события – рассказ о событии, который скомпонован в медиатекст.

Данного определения придерживаются многие авторы, в том числе Кожанова В.Ю. и Сметанина С.И, трактующие медиасобытие как «модель действительности, полученную в процессе творческой деятельности журналиста» [Кожанова, 2011]. «Реальное событие, в которое погружается субъект-журналист, становится медиасобытием», - добавляет С.И. Сметанина [Сметанина, 2002]. Здесь важно и то, что С.И. Сметанина тоже обращается к постмодернизму, говоря о том, что журналист, черпающий приемы в постмодернизме, только вписывает узнаваемые знаки, стремясь сохранить в медиасобытии черты реальности.

Шевченко Оксана Александровна соглашается с С.И. Сметаниной, добавляя, что «при таком «погружении» происходит «акцентуация события», при которой оно переводится в событие первого ранга для общественного сознания и становится повесткой дня» [Шевченко, 2006].

Как же строится медиасобытие, а точнее медиатекст об этом событии? В.В.Витвинчук называет одним из базовых элементов медиасобытия образ времени/пространства, именуемый хронотопом. Каждый журналист наполняет медиасобытие своими индивидуальными ощущениями времени и пространства. Также существует понятие «энергия хронотопа», которая как бы измеряет «способность пространственно-временных отношений актуализировать информацию о воспринимаемой действительности в сознании индивида» [Витвинчук, 2013]. То есть обозначает его познавательный потенциал. При помощи хронотопа журналист конструирует социальные смыслы в своём произведении, интерпретируя время, ускоряя или замедляя его, таким образом, создавая из набора концептов индивидуальный хронотоп материала. Резюмируя изложенный материал в статье, В.В. Витвинчук приходит к выводу, что «медиасобытие – факт в процессе его превращения в событийную ситуацию».

Соломин В.Е. выделяет несколько компонентов, которые влияют на наиболее эффективное восприятие информации о событии, вот наиболее значимые из них [Соломин, 2012]: информационная прозрачность и однозначность; сочетание глобальных и локальных новостей; способность вбирать в себя характеристики канала медиа.

Мельникова Н.А. дает медиасобытию следующее определение: «Медийное событие — это спонтанный или планируемый информационный повод, который нашел широкое освещение в средствах массовой информации (не только традиционных СМИ, но и СМК)» и приводит в пример Л. Лисицкую, которая определяет 3 основных критерия отбора новостного материала редактором [Мельникова, 2012]:

· Своевременен ли он?

· Произошло ли это событие поблизости?

· Есть ли в нем что-нибудь интересное для моих читателей, слушателей, зрителей?

А.Н. Чумиков в качестве основных приемов создания и усиления новости, а также способов ее подачи в СМИ выделяет следующие: привязка новости к «круглой дате» либо придумывание праздника; «умножение» события (предлагаем событие на выбор: турнир и/или съезд; поиск различных составляющих в одном событии; демонстрация разных взглядов к одной проблеме); усиление новости за счет присутствия влиятельных людей; сочетание новости с общественно важной проблемой [Мельникова, 2012].

Исходя из вышесказанного, приходим к выводу, что важнее всего в медиасобытии временной показатель, пространственный же выражен символически.

Алла Черных, помимо того, что сравнивает такие события с мыльным пузырем, в работе «Мир современных медиа» говорит о том, что медиасобытиями называются те события, которые не имеют почти никаких основных характеристик новости, но в силу разных обстоятельств журналисты стремятся привлечь к ним внимание, приписывая подобные характеристики.

Основной чертой таких псевдособытий являются приписываемые им, т. е. создаваемые, медиатизированные значения в рамках специализированных для каждого медиа-форматов, выступающих в качестве шаблонов, определяющих приемы монтажа вербального и аудиовизуального рядов программ новостей [Черных, 2007]. Здесь идет речь о понятии медиалогика, которая помогает медиа в конструировании второй реальности. В книге «Ритуалы и мифы медиа» Алла Черных определяет медиалогику как логику процесса медиапроизводства, те рутинные методы получения и обработки информации в тесно связанных с ними внутренних требованиях к форме и содержанию медиа-продукта.

Таким образом, медиа, придавая событию не свойственное ему значение как медиасобытия и медиаспектакли, способны превратить вымысел в реальность, сами создавая новости [Черных, 2015].

С точки зрения А.И.Черных событие в реальности, которое должно стать медийным, не является нейтральным по отношению к медиа, оно должно соответствовать определенным характеристикам, чтобы попасть на редакционный конвейер [Черных, 2015]: формат; повестка дня; «спираль молчания» (человек с меньшей вероятностью выскажет своё мнение на ту или иную тему, если чувствует, что находится в меньшинстве, так как боится возмездия или изоляции); фрейминг; прайминг.

Реально произошедшее событие в процессе «медиатизации» преобразовывается в соответствии с данными требованиями и становится медийным.

С рассмотренного ракурса создается впечатление, что Алла Черных полностью поддерживает постмодернистскую концепцию, в которой медиасобытие – псевдособытие, событие каждодневной жизни, которое, попадая в СМИ, становятся «медиасобытием», субъективным отражением объективной действительности или новостями. Однако дальнейшие рассуждения Аллы Черных приводят нас в тупик, так как она переходит к медиасобытиям с точки зрения подхода Элия Каца и Даниела Дайана.

Элия Кац начал заниматься медиасобытиями раньше и еще в 1980 году выпустил свою статью, посвященную данным событиям, которые он называет «великими праздниками», потому что именно они заставляют людей «одеваться», чтобы поучаствовать в них, люди приглашают своих друзей и родных вместе посмотреть эти события по телевидению или послушать по радио. Каждое из этих событий на короткий момент восстанавливает ощущение важности происходящего для общества или для мира, а некоторые из них могут иметь сильный воздействующий эффект [Katz, 1980].

Вместе Элия Кац и Даниел Дайан определяют медиасобытие как «жанр» СМИ, который может быть определен на синтаксических, семантических и прагматических уровнях. На синтаксическом уровне медийные события являются «прерыванием установленного порядка»; они монополизируют коммуникацию СМИ через различные каналы и программы, транслируются в прямом эфире, предварительно планируются и организуются за пределами СМИ. На семантическом уровне медийные события организованы как “исторические” случаи с церемониальным почтением и согласованием. И на прагматическом уровне медийные события приводят в восторг очень широкую аудиторию, которая рассматривает их в праздничном стиле. Главное в этих критериях - то, что каждый из них может быть найден также в других формах коммуникации СМИ поодиночке; однако, когда они объединяются, они составляют отличительный «жанр» медийных событий [Hepp, Couldry, 2010].

Существует несколько характерных черт медиасобытий [Katz, 1980]: прямой эфир; планирование события кем-либо, но, как правило, не самими медиа; рамки времени и пространства; драматические и ритуальные элементы; персонализация.

В данном подходе Элия Кац разграничивает понятия «новости» и «медиасобытия». Он считает, что медиасобытия, в отличие от новостей, будут освещать не сам конфликт, а разрешение этого конфликта. Медийные события в большей степени касаются объединения конкурентов, процесса согласования между ними.

Кроме того, если анализировать «риторику» медийных событий, то каждый увидит трепетное отношение корреспондента к данному событию, в отличие от повседневной журналистики, где репортер, в его ежедневных заботах, как правило, циничен: он дистанцируется от события [Katz, 1980].

Типология медиасобытия по Кацу выглядит следующим образом [Katz, 1980]:

· «героическая миссия» - история героя, бросающего вызов чему-либо;

· государственные события – только те, которые ознаменуют начало новой эры или конец старой (важные договоры, похороны важных политических деятелей, королевские свадьбы и т.д.)

· соревнования или конкурс – только тогда, когда они несут важное символическое значение (дебаты, чемпионат мира, музыкальный конкурс «Евровидение» и т.д.)

Элия Кац считает, что такая классификация медиасобытий указывает на то, что в них в обязательном порядке содержатся драматические элементы. Таких всего три: планирование программы (но даже при четком планировании нельзя со стопроцентной уверенностью сказать о том, насколько удачно все пройдет); риск прерывания/незаконченности события (смогут ли они это сделать); таинственность действий «великих людей» («Мы не можем предугадать, что произойдёт во время коронации, вдруг кто-то нападет на королеву», - пишет Элия Кац).

Драма свойственна ритуалу, о чем Элия Кац и Даниел Дайан говорят в своей общей работе, приравнивая мидиасобытие к ритуалу, имея ввиду не только те ритуальные компоненты, которые оно в себя включает, но и его основную цель – приблизить людей к мифическому социальному центру.

Такую же позицию выдвигает Ник Коулдри в своей книге «Медиаритуалы: критический подход». Ник Коулдри пишет, что ценности медиаритуалов «конденсируются» во фреймы, которые заставляют обычных людей вести себя ритуализированным образом в присутствии медийных звезд. Эти фреймы формируют наше видение, а так же наше поведение в социуме, что делает его ритуальным. «Медиатизированное социальное пространство, по Н.Коулдри, представляет собой пространство ежедневно совершаемых ритуалов, строящихся на основе постоянных различений, задаваемых базовыми категориями медиа» [Комарова, 2003].

Ник Коулдри считает определение медиасобытий как экстраординарных общественных процессов, освещающихся в медиа, объединяющих любую группу в коллективных переживаниях неточным и переопределяет медийные события, понимая их как ситуации, когда в медиа наиболее интенсивно провозглашается близость к мифическому социальному центру. Что мы видим и у Элия Каца и Даниела Дайана.

Ник Коулдри также, как и эти два исследователя, анализирует освещение похорон принцессы Дианы медиа. Интенсивность работы медиа превращает медийные события в своего рода переходный период для всего общества.

Обычные люди и представители прессы во время медийных событий прибегают к попыткам соединить всю аудиторию с центром, а «жизненность» медиа, в данном случае телевидения, закладывает мысль о том, что в социальном целом есть информация, обладающая значимостью сейчас, а не потом. Такая ритуальная категория отсылает нас к идее непосредственного отражения реальности в медиа.

Алла Черных называет медийные события церемониалом, особым видом ритуального события, в ходе которого происходит отделение его участников от мира повседневности и превращает или фреймирует их в живое воплощение ролей. Смысл ритуального характера медиасобытий по мнению А.И. Черных в том, что «такие события представляют собой «изъятие» из рутины повседневности, объединяющие членов общества в некое коллективное целое, превосходящее и нивелирующее индивидуальные различия» [Черных, 2015].

Многие исследователи критиковали подход Даниела Дайана и Элия Каца из-за того, что они определили медиасобытие как жанр и сделали классификацию медиасобытий такой узкой. По поводу последнего высказывалось гораздо больше авторов, которые в этот список также хотели включить катострофы, войны, реилити- и ток-шоу. Исследователи пытались расширить это понятие и оспорить выдвинутый Э.Кацом и Д.Дайаном подход.

Андреас Хепп и Ник Коулдри в своей общей работе писали о «популярных медийных событиях», такие как реалити-шоу, в которых были общие черты с медийными ритуальными событиями, но и немало отличий. Такие медиасобытия тоже прерывают нашу повседневность, но делают это гораздо чаще; они не монополизируют освещение во всех СМИ, но только лишь в определенном сегменте; они не «живые», но находятся в непрервыном развитии; популярные медиасобытия организованы самими СМИ; они не столько похожи на праздники, сколько ориентированы на получение удовольствие зрителей [Hepp, Couldry, 2010].

Рабкина Н.В. в своей статье «Принцип монтажа в креолизации медиасобытий», ссылается на В.В.Хрольского, который выделяет 6 групп мотивов отбора событий для освещения в СМИ: суперсенсации, многие из которых не зависят от человека (катастрофы и т.д.), спекуляции на тему паранормальных явлений; политические темы; события, порожденные обыденной жизнью; криминальные новости; личная жизнь [Рабкина, 2014]. Эта классификация является объединением теории Э.Каца и его оппонентов, и, на наш взгляд, выглядит более полной.

Проанализировав несколько подходов к медиасобытию, мы пришли к выводу, что самым объективным является тот, в котором исследователи ссылаются на концепцию Жана Бодрийяра о симулякрах и виртуальной реальности, а определение этого понятия яснее, лаконичнее и обоснованнее всего дано у Е.В. Соломина, в нашей работе мы будем основываться на нем, но немного переформулируем: «Медиасобытие - фиксированный в пространстве и времени сдвиг в жизненном пространстве социума, отраженный в каналах СМИ, в которых такой сдвиг становится отражением субъективной реальности».

Информационные технологии эффективно влияют на развитие и становление человечества за счёт создания новой постмодернистской реальности, реальности виртуальной, в основе которой лежит использование симулякров и знаков, оторванных от бытийной реальности. «Эта сверхреальность порождает свою семиотику, правила, традиции языка» [Суворов, 2015]. СМИ становятся некой социальной реальностью, настоящей средой обитания – «пространством, таким же реальным, и, по всей видимости, незамкнутым, каким был земной шар пятьсот лет назад» [Рашкофф, 2003]. Это новое пространство называют инфосферой или медиапространством. Однако в данном случае мы не воспринимаем эти термины как совокупность средств масс-медиа, но определяем медиапространство как «независимую реальность, образованную от взаимодействия СМИ и общества или отдельных индивидов в целом» [Глухарев, 2011].

Д. Рашкофф, анализируя медиапространство в своей книге «Медиавирус. Как поп-культура тайно воздействует на ваше сознание», приходит к выводу, что «медиапространство» — новая территория, открытая для человеческого взаимодействия, расширения экономики и, в особенности, для социальных и политических махинаций. Чтобы оценить не гипнотический, а облегчающий жизнь потенциал медиа, мы должны научиться декодировать информацию, поступающую в наши дома по основным, коммерческим каналам» [Рашкофф, 2003]. Для этого исследователь предлагает получше узнать об этом уникальном пространстве и познакомиться с теми, кто его наполняет, с медиа-активистами. Однако в ходе «знакомства» обнаруживается, что все те «послания», которые отправляют нам СМИ, упакованы в «красивый фантик», подобный троянскому коню: они проникают в наш дом, в наше сознание под некой маской, а затем оказываются абсолютно не тем, чем казались сначала.

Мы все подвергаемся воздействию медиапространста каждый раз, когда контактируем с коммуникационными технологиями. И «если мы хотим понять инфосферу как расширение планетарной экосистемы или хотя бы как питательную среду, в которой развиваются новые идеи нашей культуры, тогда мы должны признать тот факт, что медиасобытия, вызывающие подлинные социальные перемены — это не просто троянские кони. Это медиа-вирусы» [Рашкофф, 2003].

Начало данной терминологии положил ещё Г.Д. Лассуэлл в его теории «магической пули» и эффекте воздействия СМИ на аудиторию. Но в теории Г.Д. Лассуэлла коммуникация выглядит однобоко, потому что она считает воздействие СМИ бесспорным, Д.Рашкофф же говорит о том, что люди, выросшие на медиа, «вскормленные медиа», гораздо лучше понимают их язык, нежели чем их создатели.

Можно подумать, что понятие «медиавирус» является метафорой, однако, это не так, потому что такие медиасобытия и есть вирусы. Сравнивая медиавирус с биологическим, который, в отличие от бактерий и микробов, не является живым, а представляет собой протеиновую капсулу, содержащую генетический материал, Дуглас Рашкофф такую же структуру выявляет и у медиавируса.

Атакующий вирус использует свою защитную липкую протеиновую оболочку, чтобы прилепиться к здоровой клетке, после чего вводит ей внутрь свой собственный генетический код (в сущности, свои гены). Генетический код вируса сражается за контроль с генами самой клетки и в случае победы навсегда меняет способ ее функционирования и воспроизводства [Рашкофф, 2003].

Как следует из рассуждений Д.Рашкоффа, протеиновая оболочка вируса – это троянский конь, такой оболочкой у медиавируса могут быть события, изобретения, технологии, система идей, музыкальная фраза, визуальный образ, научная теория, сексуальный скандал, стиль одежды или даже поп-знаменитость, главное, чтобы такая оболочка была конфетным фантиком и привлекала наше внимание.

Генетические коды сравниваются с солдатами, которые прячутся внутри оболочки и сражаются с нашими генами в попытке изменить способ функционирования наших клеток. Прикрепившись, медиа-вирус вводит в медиапространство скрытые концепции в форме идеологического кода, которые Д. Рашкофф называет мемами. Как настоящий генетический материал мемы «воздействуют на то, как мы строим бизнес, обучаемся, взаимодействуем друг с другом — даже на то, как мы воспринимаем реальность» [Рашкофф, 2003].

Увидев слово мем, в голове возникает картинка знакомых всем интренет-мемов, которые тоже являются частью этой большой системы. На самом деле, термин этот гораздо шире. Открывателем в исследовании мема стал в 1976 году оксфордский биолог Р.Докинз , который впервые в своей работе «Эгоистичный ген» употребил это слово, только изначально оно звучало как «мим». «Как ген является элементом онтогенеза и филогенеза человека и человечества, так мем – элементом культурного кода» [Попов, 2016].

Самое доступное и понятное определение мема мы нашли у Ричарда Броди в книге «психические вирусы». Сравнивая биологическое определение мема по Доукинсу, в котором мем определяют как основную единицу передачи культурной информации, то есть имитации и психологическое определение мема (по Плоткину): «Мем является единицей культурной наследственности, аналогичной гену. Мем — это внутренняя репрезентация знания»; Броди приходит к рабочему определению. «Мем — единица информации, которая содержится в сознании. Мем воздействует на события таким образом, чтобы в сознании других людей возникло большее количество его копий» [Броди, 2002].

В дополнение к этому можно привести трактовку М.Кронгауза, который называет мемами речевые клише, связанные с одной конкретной ситуацией или текстом (фильм, роман и т.п.) [Попов, 2016]. Когда они становятся «модными», люди воспроизводят их в любых других ситуациях, несмотря на их уместность или неуместность.

Мемы могут быть представлены в виде [Кожаринова, 2013]: слов и выражений; символов; животных; мелодий; жестов и поведенческих реакций.

Выяснением причин возникновения мемов и механизмов их распространения занимается наука меметика. Однако нельзя сказать, что она является общепринятой, существует очень много теорий и исследователей, отвергающих данную концепцию. Например, Антон Столетов в своей работе «Мемы: мифы и реальность» пишет: «Меметика берётся объяснить «абсолютно все» и тем самым обещает создать любой мем на научных принципах…Тем самым создается иллюзия, что можно взять любую идею и с помощью определенного алгоритма…превратить её в мем. Практики знают, что это далеко не так» [Столетов, 2009].

Тем не менее, сам А.Столетов выделяет несколько правил в создании и распространении мемов [Столетов, 2009]: способность мема «вцепиться» в память; способность вызывать эмоции (любые); вовлечение в общение; распространение не информации, а знака; необязательно полное понимание мема для его успеха; вовлечение новых социальных групп в равноправный диалог с помощью технологий.

Выживание и воспроизводство мемов зависит от их носителей, которые его осознают и пытаются распространить. Его информационное содержание влияет на то, с какой вероятностью он будет скопирован, поэтому мемы участвуют в борьбе друг с другом за ресурсы, в данном контексте – умы людей.

Мемы нередко образуют мемлексы (меметические комплексы) или компексные мемы, которые объединяют несколько мемов в один большой «для совместного овладения умами и для усиления в борьбе идей» [Демидов, 2007]. Типичным примером мемплекса считают религию или политическую доктрину.

Успешно сделанный мем, который отличается не только переадресовкой к большому количеству информации, но и вызванным общественным резонансом, объемом последствий в обществе, превращается в медиавирус.

«Насыщенные внутренней «начинкой» мемы могут стать носителями всевозможных медиавирусов. Благодаря эмоциональным составляющим, апелляциям к бессознательному, необязательности логического осмысления, информационные паттерны медиавирусов активно внедряются в сознание представителей массовой аудитории, формируя их взгляды и поведенческие реакции» [Кожаринова, 2013].

Д. Рашкофф выделяет три типа медиавирусов [Рашкофф, 2003]:

· намеренно запускаемые вирусы (рекламные трюки или выходки медиа-активистов, — создаются и запускаются намеренно, с тем, чтобы способствовать распространению какого-либо товара или идеологии);

· «вирусы-тягачи», возникающие спонтанно, но мгновенно подхватываемые «начиняющими» их выгодным содержанием контролирующими или репрессивными группами, промоутирующими свои собственные концепции;

· самозарождающиеся вирусы, распространяющиеся самостоятельно, получающие широкое распространение благодаря тому, что они порождают сильный резонанс или вызывают драматический отклик у тех, кто сталкивается с ними, при этом ослабляющие «идеологический иммунитет».

«Медиавирусы распространяются тем быстрее, чем сильнее они пробуждают наш интерес, и их успех зависит от того, каковы сильные и слабые стороны их организма-хозяина. Чем более провокационны «картинка» или знак, тем дальше и быстрее они путешествуют по инфосфере» [Рашкофф, 2003].

Разумеется, что все эти медиасобытия параллельно обсуждаются на локальном, региональном, национальном и иногда даже глобальном уровне. Д.Рашкофф сравнивает медиапространство с домом зеркал внутри зеркал: «Это больше, чем зеркало нашей культуры, это и есть наша культура. Это то место, куда уходят наше время, наши деньги и наши мысли. Но при более близком рассмотрении инфосферы выясняется, что она не что иное, как соотносящийся с самим собой коллаж» [Рашкофф, 2003].

Показательно, что в своей работе Д.Рашкофф ссылается на Жана Бодрийяра и разделяет с ним точку зрения, что растущая автореферентность (ссылка на самих себя) лишает человечество реального опыта и мира вообще, помещая нас в симулякр. «Бодрийяр полагает, что медиа-пространство представляет собой опасность для реальности: «Нам угрожает опасность тотального растворения ТВ в жизни, растворения жизни в ТВ…» [Рашкофф, 2003].

Появление интернета, социальных сетей и электронных СМИ привело не только к изменению в лексике: «Оживление языковой среды и обостренно меметический характер распространения информации в рамках интернет-коммуникации приводят к тому, что мноиге неологизмы, …становятся не разовыми словофрмами, а активно употребляющейся в повседневной жизни лексикой» [Акулиничев, 2013]. Но и к тому, что мемы используют теперь эти каналы коммуникации, порождая медивирусы, мгновенно распространяющиеся по всему миру. Из-за глобальности сети и анонимности распространителя медиавируса, они становятся более опасными, при этом «вакцины» от данного вируса ещё не придумано. Многие исследователи озадачены данной проблемой (даже не смотря на то, что медиавирус не всегда предназначен для разрушительных целей), но решения пока найти не могут, остается лишь изучать медиавирусы и наблюдать за этим опасным явлением.

1.4.1. Формы медиавируса

Поскольку в практической части мы будем анализировать электронную версию печатного издания, а также интернет-издание, паблики в социальной сети «Вконтакте» и страницы в Instagram, необходимо понять, какие ещё черты медиавирусов, кроме описанных Дугласом Рашкоффым, мы можем найти в медиасобытии.

Е. В. Выровцева в своей научной работе, опираясь на теорию Д.Рашкоффа и тенденции, влияющие на типологические и видовые характеристики современного медиатекста (коммерциализация, массовизация, персонификация, влияние постмодернизма), проанализировала материалы СМИ и выявила особенности, которые, по её мнению, превратились в «симптомы заболевания» или своеобразные формы медиавируса, которому повержены все участники коммуникации» [Выровцева, 2013].

Наиболее заметными стилистическими особенностями Выровцева Е.В. считает: интертекстуальность, «иронический цинизм», речевую агрессию, «словомейкерство».

Несмотря на то, что для анализа автор выбрала интеллектуальные, качественные газеты, рассчитанные на думающую аудиторию, мы считаем, что данные особенности даже в большей степени выражены в массовых и интернет-изданиях, а также на просторах Интернета.

2 Медиавирус «Хочу на фасадник»

1 декабря 2016 года в социальной сети «Вконтакте» на странице Константина Старостина, аспиранта СФУ, работника центра студенческой культуры СФУ (далее ЦСК СФУ), ведущего мероприятий в университете и ведущего программы «Новое утро» на телеканале ТВК, появился пост с заголовком «Хочу на фасадник» и подзаголовком «Осчастливь простого пацана из Уяра». В данном сообщении К.Старостин писал, что «всю свою студенческую жизнь мечтал оказаться на фасадном баннере главного корпуса Сибирского федерального университета» (размер: 13,2 м на 5,85 м)». Далее молодой человек перечислял свои заслуги, которые он посчитал достаточно весомыми, чтобы попасть на баннер: «Уже провёл почти 600 мероприятий, многие меня знают лично, да и не урод вовсе. Так что подхожу по всем параметрам». По словам Константина Старостина, чтобы разместить баннер с его фотографией на главном корпусе СФУ, ему необходимо 40 тысяч рублей, в эту сумму входят печать, монтаж/демонтаж. «Однако я такую сумму не потяну, - признался молодой человек и попросил о помощи. - Поэтому обращаюсь к вам, друзья! Если каждый скинется хотя бы ПО СОТКЕ, мечта простого парня из Уяра, ведущего всех крупных мероприятий вуза, исполнится. Ну что вам, жалко, что ли? Давайте подарим друг другу угар на Новый год». В конце поста К.Старостин предоставил номер своего телефона, к которому привязана карта Сбербанка и пообещал, что отчитается перед каждым, кто скинул деньги, фотоотчётом и текстом. Также молодой человек прикрепил к сообщению опрос «А вы поучаствуете?» с шестью вариантами ответов: отправлю не больше 50 рублей; отправлю не больше 100 рублей; скину больше сотки, для Костяна не жалко; это не идея, а чухня полная; лучше бы благотворительностью занялся; угар года просто! И репост сделаю, и 100 переведу.

Данная информация моментально попала в паблики СФУ, инстаграм бюро коммуникаций «Умная буква» и в СМИ «Проспект Мира». Константин Старостин, в свою очередь, постоянно подогревал интерес публики к этой новости, каждый день выкладывая у себя на странице в социальной сети «Вконтакте» и в Instagram фотографии и сообщения, связанные с его экспериментом. Он также устроил конкурс репостов, в котором пообещал победителю передать привет, который увидят все, то есть предполагалось, что привет будет передан с помощью фотографии на баннере.

Вечером 5 декабря 2016 года, К.Старостин опубликовал у себя на странице пост, в котором он сообщил, что это был парадокс-проект о нравах, его суть и выводы можно прочитать в газете «Новая Университетская жизнь», а все собранные деньги (21245 рублей) потрачены на благотворительность («на собранные средства куплены развивающие игрушки для отделения социальной реабилитации детей с ограниченными возможностями Уярского района и персональные новогодние подарки).

Данное медиасобытие является медиавирусом по ряду причин. Для начала обратимся к концепции Д.Рашкоффа. Протеиновой оболочкой/троянским конем данного медиасобытия выступает достаточно неоднозначная просьба, с точки зрения отношения к ней, и личность самого Константина Старостина. Именно они становятся конфетным фантиком, привлекая наше внимание.

Внутри оболочки прячется скрытая концепция в форме идеологического кода, то есть мем, в данном случае, это нестандартная мечта К.Старостина, которая затем оказывается социальным экспериментом. Прикрепившийся медиавирус вводит данный мем в медиапространство. Эта единица информации, благодаря эмоциональной составляющей (мечта человека), обращению к бессознательному (созданный Константином «я-бренд» сыграл своё дело) и необязательности логического осмысления, закрепилась в сознании людей, сформировав у каждого свой собственный взгляд и реакцию на ситуацию.

За счёт того, что данный мем содержит провокационную картинку, вызывает эмоции, вовлекает в общение новые социальные группы в равноправный диалог, переадресовывается от человека к человеку и вызывает общественный резонанс, его можно назвать успешно сделанным мемом, который превратился в медиавирус.

С большой вероятностью можно утверждать, что Константин Старостин не знал, что он запускает медиавирус, однако его задумка относится к намеренно запускаемым вирусам, потому что вполне может считаться выходкой медиа-активиста, каковым является К.Старостин, чтобы лишний раз заявить о себе и распространить товар, которым в данном случае является он сам, как представитель людей-брендов, а также газета «Новая Университетская жизнь», опубликовавшей его статью об этом парадокс-проекте.

Медиавирус «Хочу на фасадник» не свёл восприятие действительности к простой схеме, а, наоборот, усложнил его, поскольку, во-первых, изначальный мем оказался ложным. Во-вторых, после появления одного мема, вслед за ним К.Старостин выпустил в медиапространство еще несколько (привет с баннера; обсуждение людей, которые предлагали ему разместить свою продукцию на баннере; разоблачение самого себя; мини-баннер в библиотеке СФУ), что породило уже целый момокомплекс. И, в-третьих, затронутые в данном медиасобытие проблемы и острые вопросы так и не удалось решить, многие оценки данного эксперимента отличались двойственностью, неопределенностью. Каждый остался при своём мнении, даже сам К.Старостин не смог в своей статье прийти к однозначному выводу.

«Хочу на фасадник» обнажил ценностно-идеологический, философский и социологический дискурсы.

Медиасобытие развивалось в двух мирах: виртуальном и реальном, но быстро потеряло актуальность, потому что перестало генерироваться в реальности. Предметом публикации являлись не новые факты, а новые связи между этим событием и происходящим вокруг него, а также новые дискурсы.

Проанализировав все вышесказанное, можно заключить, что предполагаемый медиавирус «Хочу на фасадник» в действительности является таковым, но на локальном уровне, поскольку затронул аудиторию студентов, преподавателей и работников СФУ (паблики СФУ), один красноярский паблик («Я умру в Красноярске») и СМИ города Красноярска «Проспект Мира».

2.1 Медиавирус с ракурса Константина Старостина

Проанализировав ситуацию в общем, и поняв, что медиасобытие «Хочу на фасадник» в действительности является медиавирусом, обязательно нужно рассмотреть её с двух сторон для более детального изучения и обнаружения ритуальных компонентов. Для начала обратимся первоисточнику, медиа-активисту и создателю данного медиавируса, Константину Старостину.

Провокационное начало, создавшее интересную и привлекательную оболочку медиавируса, обеспечило данному мему быстрое введение в организм-хозяина (в данном случае на аудиторию, которая была вовлечена в эксперимент), путем воздействия на его сильные и слабые стороны, и позволило дальше путешествовать по инфосфере.

Для создания «красивой обёртки» К. Старостин выбрал необычную, абсурдную мечту, которая, с одной стороны, повлияла на отношение людей положительно, потому что все люди любят мечтать и по-человечески могут понять другого. С другой стороны, такая мечта была понята не всеми, из-за чего и возник общественный резонанс. Также автор медиавируса использовал картинку для визуализации своей идеи, чтобы не только соответствовать стандартам социальных сетей, но и добавить такие элементы как «связь с эйдосферой» и «зрелищность». Визуализация текста представлена на рисунке 1.

Рисунок 1 – Визуализация текста

Знаковая система ритуала тесно связана с эйдосферой, которая представляет собой мир графических образов и живописных форм, которые человек воспринимает с помощью зрения. Образ является значимым компонентом массовой культуры.

Визуализация контента привлекает и удерживает внимание аудитории. Такая информация быстрее распространяется и усваивается (текстовое сообщение усваивается на 7%, аудио на 38%, а визуальный образ до 55%). Также это явление обусловлено проявлением клипового мышления.

Таким образом, визуализация (образ) выполняет сразу несколько задач: семантическую и эстетическую. Визуализированный контент одновременно внушает какую-то информацию, убеждает и обольщает.

Говоря о зрелищности, необходимо упомянуть тот факт, что этот ритуальный компонент напрямую связан с имиджем. Однако в этот раз мы имеем дело с концепцией «я-бренд», о которой говорили в теоретической части.

Константин Старостин является не просто аспирантом СФУ, он также работает ЦСК СФУ, проводит мероприятия в ВУЗе, является ведущим свадеб и работает на красноярском телеканале ТВК, что в целом делает его медийной личностью. Но в данном контексте К. Старостин является человеком-брендом, играя роль авторитета или объекта для подражания, потому что в его задачи входит не только лишний раз привлечь внимание к себе, но и выставить себя в качестве медиапродукта.

Хотя в медиавирусе «Хочу на фасадник» на первый взгляд кажется, что Константин Старостин подставляет себя и может испортить свою репутацию, потому что изначально обрекает себя на косые взгляды. Однако, углубившись в ситуацию, можно заметить, что молодой человек сам о себе отзывается весьма лестно, лишний раз занимаясь самопиаром: «Уже провёл почти 600 мероприятий, многие меня знают лично, да и не урод вовсе. Так что подхожу по всем параметрам».

Помимо этого, К. Старостин обещает, что тот, кто сделает репост его записи в социальной сети «Вконтакте», сможет поучаствовать в конкурсе и выиграть «привет» с баннера от самого Константина, что также подтверждает самоуверенность молодого человека и выставление себя в качестве «небожителя».

Помимо данного заявления Константин Старостин также публикует у себя на странице личное сообщение от некого Кирилла Шипунова, который пишет следующее: «Костя, привет. Вопрос заинтересовал один. Мы ведь оба на 100% знаем, что ты соберёшь и попадёшь на баннер. У меня есть продукт под моим собственным брендом «Енисейский Иван-Чай». Сколько ты бы взял с меня, смотавшись на баннер в руках с коробочкой и с ссылкой на инста магазина где-нибудь внизу?». При анализе сообщения внимание сразу сосредоточивается на том, что молодой человек, который пишет К. Старостину, настолько уверен в популярности личности Константина, что у него даже не возникает даже мысли о том, что автор медиавируса может не попасть на баннер. Помимо этого он предлагает К. Старостину деньги, что снова подтверждает наше предположение о том, что автор медиавируса является человеком-брендом.

Заключительным подтверждением наших предположений является тот факт, что Константин Старостин выкладывает еще один пост у себя на странице в социальной сети «Вконтакте», в котором пишет, что люди по-разному относятся к его мечте, а некоторые даже стали делать коллажи, мемы и фотожабы, и выкладывает к себе на страницу всего лишь один пример.

Рисунок 2 – мем на медиавирус «Хочу на фасадник»

Данный мем несёт позитивный настрой относительно медиавируса «Хочу на фасадник». Хоть здесь и содержится доля иронии, в меме нет злого умысла, жестокой шутки и цинизма, которые чаще всего в них содержатся. Возможно предположить, что такого рода материалы были отправлены К. Старостину (в силу негативного настроя некоторых людей), однако сам автор решил выложить лишь данный мем, чтобы поддержать концепцию «я-бренд».

Кстати, создание интернет-мема кем-то из аудитории, наблюдавшей за этим социальным проектом, лишний раз доказывает его принадлежность к медиавирусу (интерес к данной ситуации и реакция на неё). Безусловно, в этом также проявляется один из ритуальных компонентов медиа, а именно, ориентированность медиатопики журналистики на человеческий фактор.

Анализируя медиавирус, мы уже перечислили несколько публикаций самого Константина Старостина, которые, по сути, являлись не новыми фактами, а новыми связями между данным событием и его развитием в двух мирах.

Помимо этих публикаций, Константин Старостин на протяжении всего проекта подогревал интерес публики, выкладывая сообщения, связанные с медиавирусом, в социальной сети «Вконтакте», дублируя их в Instagram, и наоборот.

После того, как он 1 декабря 2016 года разместил сообщение в «Вконтакте» о том, что собирает деньги на свою фотографию на баннере СФУ, Константин Старостин выложил у себя в Instagram скриншот страницы «Проспекта Мира», которые написали о нём новость, и добавил небольшой пояснительный текст, в котором говорилось, что к исполнению его мечты подключились все паблики СФУ, «Умная буква», разместившие информацию о Константине на своей официальной странице в Instagram, а также «Проспект Мира». Однако К. Старостин не упомянул красноярский паблик «Я умру в Красноярске». Скорее всего, это было связано с тем, что в данном паблике не было ни одного человека, который поддержал бы идею Константина, наоборот, люди высказывались крайне негативно и даже придумывали неприличные стихотворения. Стоит отметить, что такого вида «народное творчество» отвечает концепции данного публичного сообщества.

2 декабря 2016 года К. Старостин разместил у себя на странице «Вконтакте» пост, в котором он выложил фотографию нового баннера, представлявшего собой фотографию посёлка Листвянка (фотография победителя ежегодного фотоконкурса «По домам»). Под фотографией молодой человек подписал, что 25% от необходимой суммы уже собрано, а также снова просил всех о помощи.

Немного позже, К. Старостин для подтверждения своих слов опубликовал скриншот со своего мобильного банка, где была указана собранная за день сумма: 11070, 46 рублей.

4 декабря Константин Старостин поделился со своей аудиторией тремя постами: скриншотом со своего мобильного банка, где он подписал, что половина суммы уже собрана (20465,46 рублей); победителя конкурса «приветов», которым стала Алёна Рубанова; и скриншот со своей личной страницы в социальной сети «Вконтакте», где была представлена статистика охвата аудитории, на которой было видно, что количество людей, заходивших на страницу Константина Старостина во время проведения данного социального проекта увеличилось с практически нулевого показателя до отметки в 7000 человек.

5 декабря на странице К. Старостина появился текст с заголовком «Уяр вами гордится», в котором он объявил, что собранная за 4 дня сумма в 21245 рублей потрачена на благотворительность, а именно на развивающие игрушки для отделения социальной реабилитации детей с ограниченными возможностями Уярского района и персональные новогодние подарки. Помимо текста, в посте был прикреплено видео, товарный чек и список людей, которые перечислили деньги на карту Константина. Также автор проекта традиционно поместил опрос «А что вы думаете обо всём этом?», в котором предложил 5 вариантов ответов. Из 686 человек проголосовавших, 446 или 65 % от всего числа голосовавших, сделали вывод, что за этим было интересно наблюдать.

8 декабря на странице Константина Старостина появилось небольшое размышление о сделанном, где сам автор отбросил все доводы о том, хорошо это или плохо, и просто поделился с аудиторией тем, что дети получили свои подарки, прикрепив к данной записи их фотографию.

16 декабря появился последняя, как тогда могла подумать аудитория, запись, связанная с данным медиавирусом, которую К. Старостин озаглавил «Чуть не повесили», где поместил ссылку на электронную версию газеты «Новая Университетская жизнь», в которой он опубликовал свою аналитическую статью об этом парадокс-проекте. Ко всему прочему, Константин добавил свое отредактированное фото, где он «передавал привет» Алене Рубановой.

Во всех этих сопутствующих мемах, сопровождающих основной мем, и в целом создающих мемокомплекс, кроется несколько ритуальных компонентов, свойственных медиа. Во-первых, здесь прослеживается повторная демонстрация. Потому что все эти мемы, по сути, говорят об одном и том же, только в разной форме. К. Старостин не остановился на одном сообщении, а целенаправленно каждый день повторял о своем медиавирусе, чтобы привлечь как можно больше людей для участия и распространить данное медиасобытие как можно дальше по инфосфере. Об этом свидетельствуют не только его посты и скриншот СМИ, опубликовавшего новость о нём, но и его активность в других пабликах, где он высказывался в комментариях под сообщениями о своем проекте.

Во-вторых, данный эксперимент превратил обыденное, по сути, это краудфандинг, в нечто особенное. Произошло это не только за счёт активности К. Старостина, но и за счёт того, что каждое сообщение было насыщенно эмоциями и экспрессией, которые вызывали в людях желание присоединиться к сбору средств, или же, наоборот, негативно высказаться в адрес Константина и его мечты. Поэтому здесь же обнаруживаем многозначность и ритуальное объединение.

И, наконец, используя средства визуализации, креолизованный текст, фотографии, видео, К. Старостин прибегал к так называемому фоновому воздействию, обращался к эйдосфере и усиливал эффект зрелищности.

Переходя к последней части анализа медиавируса со стороны Константина Старостина, обратимся к его заключительному этапу парадокс-проекта - статье в газете «Новая Университетская жизнь».

Статью можно отнести к аналитической, потому что К. Старостин не только еще раз заявляет о своем эксперименте, но и с помощью экспертов пытается разобраться в волнующих его вопросах: почему люди скидывались или не скидывались на баннер; можно ли считать добро, совершенное обманом, добром; является ли данный проект успешным. Однако, несмотря даже на то, что в этих неразрешенных задачах Константину помогали разбираться психологи, в своем анализе автор парадокс-проекта так и не пришёл к однозначному выводу.

Обращаясь к экспертам, К.Старостин ввел в свой текст ритуальный компонент «зрелищность». В технологии воздействия на сознание выделен прием «эффект оракула», согласно которому героями/гостями становятся эксперты и специалисты, которые в некотором смысле символизируют знание.

В тексте мы нашли несколько форм медиавируса, о которых в своей статье «Стилистические особенности текстов печатных СМИ как формы медиавируса» говорила Е.В. Выровцева.

Во-первых, Константин Старостин, как молодой журналист, знающий о развитии информационных технологий и новых медиа, представляющих обществу новый, более упрощенный язык, использовал приём «словомейкерства». Например, словосочетание «интернет-просьба скинуться по сотке», которое вызвало бы трудности в понимании у аудитории людей за 50 лет, вполне понятно молодым людям. С помощью упрощенного языка они чувствуют близость Константина к ним, воспринимают как своего. Помимо этого, «словомейкерство» предполагает создание оригинального, узнаваемого авторского стиля. Кстати, самым употребляемым словом в текстах К. Старостина стало слово «угар», что означает прикол, шутку.

Во-вторых, здесь прослеживается интертекстуальность. Словосочетание «простой пацан из Уяра», которое несколько раз употреблял Константин Старостин в своих текстах, большую часть людей отсылает к образу простого парня из деревни. Данный образ часто используется в журналистике, кинематографии и т.д. Такой способ создает сложный ассоциативный ряд, а также устремляет автора к нахождению оригинальных способов представления информации, что представляет собой такой ритуальный компонент, как символичность.

В-третьих, автор медиавируса использует речевую агрессию, приводя примеры комментариев людей в социальных сетях по поводу его эксперимента. «А куда ему на лечение деньги скидывать?», «Тебе самому не противно, что можешь попасть на баннер только заплатив, а не заслуженно?», - цитирует К. Старостин возмущенную аудиторию. Сам автор тоже выступал в роли агрессора, но только в социальной сети «Вконтакте», где отвечал на комментарии в грубой форме (см. Рисунок 3).

Рисунок 3 – агрессия со стороны автора парадокс-проекта

Данный вид стилистических особенностей является своеобразной формой протеста и проявлением негативного отношения к окружающему миру. Эта особенность используется здесь для выражения экспрессивности и насыщения материала эмоциями. Важно отметить, что К.Старостин изначально выбрал открытую для обсуждения площадку. Сделано это было для того, чтобы привлечь аудиторию для обсуждения и превратить свое медиасобытие в церемонию посвящения. В ритуальном пространстве, таким образом, существуют не просто зрители/слушатели/читатели, а участники.

В-четвертых, К. Старостин также воспользовался приемом под названием «иронический цинизм», но снова со ссылкой на аудиторию, комментировавшую медиавирус. «Это как купить себе букет цветов, потому что никто не дарит. Так и собирать денежки на фоточку, потому что без своих вложений никто о твоём существовании не вспомнит». Данный приём, хоть и не придуманный собственно автором, а просто цитируемый, можно воспринимать как форму критики, нацеленной на разрушение традиционных представлений и устаревших норм. Если бы ложный мем оказался правдивым, то К. Старостин, скорее всего, не стал бы прибегать к цитированию негативно высказывающихся людей. Здесь мы сталкиваемся с таким ритуальным компонентом как насыщенность эмоциями и экспрессией, а также имеем дело с социально-эстетическими ценностями жизни и культуры.

Важно отметить, что после выхода статьи, медиавирус перестал генерироваться в реальности и потерял актуальность: люди перестали оставлять комментарии под сообщениями К. Старостина еще 10 декабря. Однако он ещё не был завершён. Последний пост, связанный с данным медиавирусом, появился 30 декабря. К. Старостин выложил фотографию, под которой написал слова благодарности девушке, сделавшей для него баннер-растяжку в библиотеке СФУ. Данный мем снова доказал, что К. Старостин придерживается концепции «я-бренд», и опять продемонстрировал использование ритуального компонента «зрелищность» в медивирусе.

2.2 Медиавирус с ракурса красноярского СМИ, пабликов в социальной сети «Вконтакте» и вовлеченной в эксперимент аудитории

После появления информации на странице Константина Старостина в социальной сети «Вконтакте» о том, что он собирает деньги на размещение своей фотографии на баннере, к данному событию подключились не только простые люди, но и красноярское СМИ «Проспект Мира». 1 декабря на сайте интернет-издания появилась новость с заголовком «Студент собирает деньги, чтобы попасть на баннер СФУ».

Ни одной из форм медиавируса в тексте интернет-издания найдено не было, они просто написали жесткую новость без каких-либо рассуждений или собственных вставок. Однако позже эта же новость была продублирована в официальную группу СМИ в социальной сети «Вконтакте» с вопросом: «Поможем парню?». То есть «Проспект Мира» снова никак не прокомментировал данную ситуацию, а этим нейтральным вопросом вызвал ажиотаж у аудитории.

Большая часть негативно высказывалась по поводу данной затеи. К.Старостину советовали идти работать, люди в виде злых подшучиваний просили скинуться на их мечту, а также скидывали в комментарии интернет-мемы.

Рисунок 4 – мем читателя в комментариях в «Вконтакте»

Но были и те, кто защищал К. Старостина, оправдывая его мечту тем, что все люди о чем-либо мечтают; что это краудфандинг, который у нас в стране, к сожалению, не развит, поэтому большая часть реагирует негативно. Защитников было гораздо меньше, в связи с чем между людьми даже возникали конфликты.

Рисунок 5 – конфликт между участниками полилога

В комментариях аудитории присутствуют формы медиавируса, о которых говорила Е.В. Выровцева.

На первое место здесь выходит речевая агрессия, потому что участники не только нелестно высказываются на счёт К. Старостина, но и спорят друг с другом. Такая форма речевого поведения стала нормой, особенно для социальных сетей, где разрешается практически всё. Люди используют бранные слова, нецензурную лексику, чтобы заткнуть мнимого врага за пояс, хотя на самом деле провоцируют еще больший конфликт. Также для зрелищности используются интернет-мемы с негативным подтекстом. Можно даже сказать, что речевая агрессия преобладает в социальных сетях. «А что, пойти и заработать сейчас не в тренде, модно милостыню просить в инете?», - написала Ксения Краснова. «Не очень хорошо считать чужие деньги, но ничего, что он эту сумму поднимет за две свадьбы? Костик не самый дешевый ведущий в городе, ага. Просто хайпа захотелось «простому пацану из Уяра», - поделилась своим мнением Анастасия Чекан.

Помимо агрессии, авторы комментариев часто используют прием «словомейкерство». Например, в конфликтной ситуации под постом «Проспекта Мира», Ребе Ияк использовал слово «Костянеда», которое, как нам кажется, он образовал от имени американского писателя Карлоса Кастанеды. Такой приём используется как эффективное средство оценки объектов современной действительности и как способ воздействия на аудиторию, помимо этого, нужно иметь определенный опыт и знания, чтобы понять, о чем идет речь. Следовательно, этот приём может плавно перетекать в такую стилистическую особенность, как интертекстуальность, как происходит в данном случае. Автор комментария искал оригинальный способ, чтобы как можно лучше передать свою мысль о ситуации.

А если процитировать предложение, где упоминался «Костянеда», то можно также увидеть «иронический цинизм»: «Считаю, никто не против финансового благосостояния Костянеды, или богемного его образа жизни, просто это неуважение к большей части людей…». Такая форма критики автора направлена на разрушение позитивного образа К. Старостина.

5 декабря в интернет-издании «Проспект Мира» появилась новость с заголовком «Красноярский студент потратил собранные для себя пожертвования на благотворительность». В тексте проспекта мира на сайте мы снова не нашли ни одной из форм медиавируса, но, перейдя на их страницу в социальной сети «Вконтакте» снова обнаружили ажиотаж аудитории, причём, казалось бы, положительно настроенных людей должно было быть больше, но аудитория посчитала этот парадокс-проект неоднозначным.

Авторы «Проспекта Мира» к новости сделали приписку: «Уф, а мы-то уж подумали, что зазвездился парень». В данном предложении можно обнаружить приём «словомейкерство» и скрытую речевую агрессию, то есть, у редакции изначально было негативное отношение к данному проекту, но они просто его не выразили, а дали возможность высказываться аудитории.

Люди, вовлеченные в дискуссию в комментариях, снова прибегли к методам речевой агрессии, уличив Константина Старостина в нечестной «игре». Многие думали, что он пожертвовал деньги детям, лишь потому, что в обществе было много противников его идеи с фотографией, по мнению людей, он просто испугался и решил выкрутиться из ситуации таким благородным образом.

Рисунок 6 – речевая агрессия аудитории в социальной сети «Вконтакте»

Все эти формы медиавируса, использованные редакцией «Проспекта Мира» и аудиторией, участвовавшей в обсуждении, безусловно содержат ритуальные компоненты медиа, которые выделила И.Ерофеева. К ним мы вернёмся позже, когда проанализируем паблики СФУ.

Официальный паблик Сибирского Федерального Университета в социальной сети «Вконтакте» 1 декабря опубликовал у себя новость о К.Старостине с заголовком «Ваш любимый ведущий хочет на фасад СФУ», затем, в самом тексте, Константина Старостина определили как «всея ведущего СФУ». Здесь был использован «эффект оракула», то есть, молодому человеку сразу были приписаны положительные черты, за счёт которых должен был сложиться привлекательный образ, создалось впечатление давления за счёт авторитета.

В данном паблике аудитория была не так активна, всего под сообщением находилось три комментария, в которых мы снова обнаружили речевую агрессию: «Ребят, а я мечтаю увидеть Ламборджини в своем гараже, скиньте по сотке плз. По-моему это эгоистичное и бесполезное занятие. Опровергните, если не прав», - написал Андрей Макидонский.

2 декабря в официальном паблике СФУ появилась новость с заголовком «Байкал на фасаде СФУ». Сначала кажется, что эта новость никак не относится к медиавирусу К. Старостина, но затем в тексте наблюдаем несколько отсылок к этому медиасобытию: «сегодня баннер, к которому со вчерашнего дня приковано повышенное внимание, обновили. И нет, не портретом Константина»; «конкурс «По домам» уже стал традиционным для СФУ, поэтому обязательно захватите с собой фотоаппарат на каникулы. Есть шанс, что и ваше фото попадёт на баннер в следующем году. Бесплатно и без смс». В этих предложениях четко прослеживается стилистическая особенность «интертекстуальность» и «иронический цинизм».

Сообщение «Баннера не будет, но не расходимся», опубликованное 6 декабря, вызвало наибольший интерес публики. Люди снова спорили друг с другом, является ли этот эксперимент удачным, обман ли то, и зачем это нужно было Константину. В этих комментариях снова прослеживалась агрессия и «иронический цинизм».

Рисунок 7 – агрессия в официальном паблике СФУ

16 декабря была опубликована запись, где предлагалось почитать новый выпуск газеты «Новая Университетская жизнь», чтобы узнать о выводах социального эксперимента К. Старостина. Сделано это было для того, чтобы обеспечить повторную демонстрацию.

В пабликах «Информер ИФиЯК», «Телевидение СФУ» и «Профком СФУ» активности публики не наблюдалось, зато авторы новостей о Константине Старостине в данных пабликах сами грамотно использовали ритуальные компоненты медиа, чтобы привлечь аудиторию к этому социальному эксперименту.

Все три паблика использовали связь с эйдосферой, сопроводив свои тексты картинкой, ориентировались на человеческий фактор и добавили зрелищности за счёт того, что поставили К. Старостина в статус «небожителя»: «самый популярный ведущий СФУ»; «Костя Старостин - как Ургант, но в СФУ, Костя Старостин – человек, ради которого люди ходят на «Прошу слова», Костя Старостин – гордость нашего института»; «любимый многими ведущий, интеллектуал и автор множества социальных экспериментов».

К тому же, паблики пытались использовать компонент ритуальной интеграции, говоря о том, что только вместе мы едины, необходимо помогать друг другу: «Обойти стороной его «зов о помощи» мы не могли, ведь на то и существует студенческое сообщество, чтобы помогать друг другу. Этот принцип стар, как мир, и такие акции это только подтверждают. Помогать друг другу можно не только в горе, но и в радости», - написали в паблике «Профком СФУ».

Эмоциональная подстройка в виде «мечты, которая обязательно должна исполниться на Новый Год», тоже принесла свои плоды и некоторым образом манипулировала людьми.

В целом, в данных пабликах было гораздо меньше ажиотажа, чем на странице у Константина. За весь период эксперимента охват его аудитории на личной странице в социальной сети «Вконтакте» возрос до 7000 человек, 115 людей оставили свои комментарии под его записями, и 1800 приняли участие в двух опросах.

Агрессия на этот раз проявлялась не только в комментариях, но и в самом опросе, потому что большая часть людей посчитала, что «это не идея, а чухня полная» (41,1% от общего числа опрошенных). Агрессорами и инициаторами провокационных иронических высказываний в этот раз выступали не только люди, участвующие в социальном эксперименте, но и сам К. Старостин, который также вызывал людей на эмоции.

Рисунок 8 – агрессия со стороны К. Старостина и аудитории

Общий анализ освещения медиавируса «Хочу на фасадник» в СМИ, в пабликах СФУ, а также наблюдение за вовлеченностью и реакцией аудитории, позволил подтвердить наши предположения о том, что данное медиасобытие является медиавирусом. Помимо этого, были сделаны промежуточные выводы о том, что характерные черты, присущие медиавирусу, и его формы обладают ритуальной составляющей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В рамках данной курсовой работы была поставлена проблема использования ритуальных компонентов для создания медиавирусов.

С помощью использованных научных методов и выполненных теоретических и практических задач, цель, поставленная в работе и заключающаяся в доказательстве ритуального характера медиавирусов с помощью анализа представленного в работе медиавируса «Хочу на фасадник», была выполнена.

Резюмируя, необходимо обозначить несколько главных выводов, которые были сделаны на основе проанализированного нами материала.

· Медиасобытия, вызывающие подлинные социальные перемены, представляют из себя медиавирусы, состоящие из оболочки и мема;

· Мем можно считать успешным, если он способен «вцепиться» в память, вызывать любые эмоции, вовлекать в общение. Важно понимать, что мем распространяет не информацию, а знак, и вовлекает новые социальные группы в равноправный диалог. Для успеха мема необязательно полное его понимание.

· Успешно сделанный мем, который отличается не только переадресовкой к большому количеству информации, но и вызывает общественный резонанс, превращается в медиавирус.

· Основными характерными чертами медиавирусов можно считать: эмоциональную составляющую, апелляцию к бессознательному, необязательность логического осмысления, формирование взглядов и поведенческой реакции у организма-хозяина, усложнение картины миры, обнаженные дискурсы (ценностно-идеологические, философские и т.д.), провокационное начало, развитие в двух мирах.

Исследование теоретических данных и материалов в практической части позволило сопоставить характерные черты медиавируса и его формы, о которых в своей статье написала Е.В.Выровцева, и ритуальные компоненты медиа, которые выделила И.В. Ерофеева. Методом сравнительного анализа мы пришли к заключению, что ритуальные компоненты действительно используются при создании медиавируса.

Ориентированность медиатопики на человеческий фактор в проанализированном медиавирусе «Хочу на сфасадник» выражена в том, что эта тема была провокационной и интересной для окружающих, её направленность на человеческие потребности - «перемыть кости оступившемуся» - хорошо сработала и вызвала общественный резонанс. СМИ, журналисты и их аудитории постоянно находится в поисках «камня мудрости», а социальные эксперименты помогают им в этом.

Ритуальная интеграция произошла за счёт того, что люди объединились в одном моменте времени и пространстве. Незнакомые до этого, они учили жизни не только самого Константина Старостина, но и друг друга. Из-за первобытного страха людей остаться в одиночестве, они стремятся к массе, а для того, чтобы существовать в социуме, необходимо не быть «белой вороной», и не выделяться из толпы. Для этого человеку нужно быть в курсе всех значимых событий.

За счет того, что люди отвлекались от обыденности и полностью погружались в виртуальный мир, пытаясь доказать друг другу свою точку зрения, они испытывали, в некотором роде, релаксацию и экстаз, позволившие отлучиться от рутинных обязательств.

Насыщенность эмоциями и экспрессией присутствовала из-за многозначности проекта и выражалась в противостоянии небольшого лагеря «за» и огромного лагеря «против», а также в речевой агрессии, «словомейкерстве» и «ироническом цинизме». Помимо этого, сам медиавирус, а точнее мем, заложенный в нем, является экспрессивным и ориентируется на потребности адресата.

Ритуал подразумевает не только форму подачи информации, но и установление социально-эстетических ценностей жизни и культуры. Мир новых истин оформляется вербально. Это выражается в том, что сказанное публично, уже тяжелее подвергается сомнению. Ритуалы направлены на создание картины о ценностях жизни, культуре. Здесь Константин Старостин выдвигает псевдоценности, из-за чего и возникает интерес к эксперименту. Каждый считал своим долгом научить его и остальных, как нужно поступать и жить «по правилам».

Использование таких ресурсов как социальная сеть «Вконтакте» и Instagram позволило усилить ритуальную интеграцию, а также подключить связь с эйдосферой и создание образа, выполняющего семантическую и эстетическую задачи. Визуализация контента, или мир графических образов и живописных форм, нашёл выражение в картинках, используемых К.Старостиным, а также в интернет-мемах и стикерах (эмоции, обозначаемые картинками), которые люди постоянно использовали для выражения своих эмоций (положительных и отрицательных).

Окуривающим средством в данном медиавирусе выступила вовремя спланированная «новогодняя мечта» К.Старостина. Своего рода эмоциональная подстройка была направлена на то, чтобы основная информация отходила на второй план, а эти символы работали как подсказка, определяющая направление мысли (у каждого человека есть мечта, почему бы не помочь осуществиться моей).

Повторную демонстрацию обеспечил не только сам Константин Старостин, ежедневно размещающий у себя на странице сообщения, связанные с медиавирусом, но и «Проспект Мира», а также паблики СФУ. Повтор действий – неотъемлемая канва медиаритуала. Только при условии повтора информация лучше усваивается и становится очевидной.

За компонент зрелищности, основанный в данном случае на «эффекте оракула», отвечал сам Константин Старостин. Являясь не просто человеком, а медиаактивистом, придерживающимся концепции «я-бренд», К.Старостин пытался утвердить те или иные ценности. Помимо этого Константин Старостин обращался к экспертам («эффект оракула»), использовал визуализацию своего контента (связь с эйдосферой – мир графических образов и живописных форм, которые человек воспринимает с помощью зрения) и усилил компонент зрелищности за счет конкурса приветов и использования социальной сети «Вконтакте», где существует моментальная обратная связь в виде комментариев под сообщениями, аудитория перестала быть аудиторией, а стала участником события.

Учитывая все вышесказанное, можно сделать вывод, что все участники данного медиавируса (вольные и невольные), осознавая или нет, с помощью ритуальных компонентов делали всё, чтобы привлечь к данному медиавирусу как можно больше людей, распространив его дальше по инфосфере. Ведь медиапространство не определяется как совокупность средств массмедиа, но выступает как независимая реальность, образованная от взаимодействия СМИ и общества или отдельных индивидов в целом. Отсюда следует, что ритуальные компоненты медиа используются не только с целью коммуникации, социализации, интеграции, но и с целью манипуляции, что хорошо прослеживается в создании и развитии медиавируса «Хочу на фасадник».

Таким образом, ритуальные компоненты действительно принимают участие в строительстве медиавируса и даже могут сделать его ещё масштабнее и опаснее для общества.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

1 Акулиничев А.С. Подача информации в современных русских интеллектуальных журналах: фрагментарность и культивирование медиавирусов / А.С.Акулиничев // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 8: Литературоведение. Журналистика. – 2013. - №12. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/podacha-informatsii-v-sovremennyh-russkih-intellektualnyh-zhurnalah-fragmentarnost-i-kultivirovanie-mediavirusov

2 Броди Р. Психические вирусы / Р.Броди // ИВЦ «Маркетинг, Москва. – 2002. – Режим доступа: http://polatulet.narod.ru/dvc/rbpv/psych_virus.html

Витвинчук В.В. Конструирование медиасобытия: специфика социального хронотопа / В.В.Витвинчук // Вестник Томского государственного университета. – 2013. - №2(22). – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/konstruirovanie-mediasobytiya-spetsifika-sotsialnogo-hronotopa

3 Выровцева Е.В. Стилистические особенности текстов печатных СМИ как формы медиавируса/ Е.В.Выровцева // Вестник Челябинского государственного университета. – 2013. - №21(312). – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/stilisticheskie-osobennosti-tekstov-pechatnyh-smi-kak-formy-mediavirusa

4 Глухарев Д.С. Медиапространство как элемент информационной безопасности / Д.С.Глухарев // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки. – 2011. - №9(226). – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/mediaprostranstvo-kak-element-informatsionnoy-bezopasnosti

5 Горчакова, Р.Р. Имидж организаций / Р.Р.Горчакова // Актуальные вопросы экономических наук. – 2012. - №25-1. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/imidzh-organizatsiy

6 Гриценко, Л.М. Ритуальное общение как составляющая чат-коммуникации / Альманах современной науки и образования. – 2008. - №2-3. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/ritualnoe-obschenie-kak-sostavlyayuschaya-chat-kommunikatsii

7 Гура В.В. Медиакультура как когнитивный фильтр для медиавирусов / В.В.Гура // Медиаобразование. – 2006. – №2. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/mediakultura-kak-kognitivnyy-filtr-dlya-mediavirusov

8 Демидов В. От мема к медиавирусу. [Электронный ресурс] / В.Демидов // «Компьютерные вести». – Режим доступа: https://www.kv.by/archive/index2007314401.htm

9 Ерофеева, И.В. Ритуал в контексте духовного дискурса современных СМИ / И.В.Ерофеева // Вестник Санкт-Петербургского Университета. – 2009. – С.405-415. – Режим доступа: http://jf.spbu.ru/upload/files/file_1274186233_8639.pdf

10 Ерофеева, И.В. Ритуальная парадигма современного медиатекста / И.В.Ерофеева // Интерпретация текста: лингвистический, литературоведческий и методические аспекты. – 2013. - №6. – С.100-103. – Режим доступа: http://elibrary.ru/item.asp?id=20918306

11 Закирова В.В, Кашин Т.В. Концепция виртуальной реальности Жана Бодрийяра / В.В.Закирова, Т.В.Кашин // Вестник Оренбургского государственного университета. – 2012. - №7(143). – С.28-36. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/kontseptsiya-virtualnoy-realnosti-zhana-bodriyyara

12 Зверева Н. Конструирование образа нации на глобальной медиасцене. [Электронный ресурс] / Н.Зверева // Интернет-журнал «Гефтер». – Режим доступа: http://gefter.ru/archive/16699

13 Кириленко, Ю.Н. Проблема интерпретации ритуала в теории речевых актов Дж.Остина / Ю.Н.Кириленко // Онтология в современной философии языка. – 2009. – Режим доступа: http://sun.tsu.ru/mminfo/000063105/350/image/350-063.pdf

14 Кожанова В.Ю. Рецептивный аспект создания медиатекста / В.Ю.Кажанова // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 2: Филология и искусствоведение. – 2011. – №2. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/retseptivnyy-aspekt-sozdaniya-mediateksta

15 Кожаринова А.Р. Медиавирусы как носители идеологических кодов. [Электронный ресурс] / А.Р.Кожаринова // Информационный гуманитарный портал «Знание. Понимание. Умение». – Режим доступа: http://www.zpu-journal.ru/e-zpu/2013/5/Kozharinova_Media-Viruses/

16 Колесниченко, А.В. Практическая журналистика. Учебное пособие. – Москва: Издательство Московского университета. - 2008. - Режим доступа: http://www.evartist.narod.ru/text28/0034.htm.

17 Комарова Н.Н. Миф о медиатизированном центре: постдюргеймианский подход к ритуалу в анализе медиа / Н.Н.Комарова // Социологическое обозрение. – 2010. - №2. – том 9. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/mif-o-mediatizirovannom-tsentre-postdyurkgeymianskiy-podhod-k-ritualu-v-analize-media

18 Кошлякова, М.О. Имидж в системе массовой коммуникации / М.О.Кошлякова // Социология и жизнь. – 2011. - №1. – Режим доступа: https://cyberleninka.ru/article/n/imidzh-v-sisteme-massovoy-kommunikatsii

19 Криницын Е. В. К проблеме формирования профессионального имиджа будущего журналиста / Е.В.Криницын // Вестник чувашского государственного педагогического университета им. И. Я. Яковлева. - 2013. - № 3(79). - C.65-69. – Режим доступа: http://vestnik.chgpu.edu.ru/?do=archive&vid=2&nom=334

20 Лазутина, Г. В. Жанр и формат в терминологии современной журналистики / Г.В Лазутина // Вестник Московского университета. Серия 10. Журналистика. - Москва, 2010. - № 6. - Режим доступа: http://library.ua/m/articles/view/%D0%96%D0%90%D0%9D%D0%A0-%D0%98-%D0%A4%D0%9E%D0%A0%D0%9C%D0%90%D0%A2-%D0%92-%D0%A2%D0%95%D0%A0%D0%9C%D0%98%D0%9D%D0%9E%D0%9B%D0%9E%D0%93%D0%98%D0%98-%D0%A1%D0%9E%D0%92%D0%A0%D0%95%D0%9C%D0%95%D0%9D%D0%9D%D0%9E%D0%99-%D0%96%D0%A3%D0%A0%D0%9D%D0%90%D0%9B%D0%98%D0%A1%D0%A2%D0%98%D0%9A%D0%98

21 Лащук О.Р. Формат СМИ: определение термина / О.Р.Лащук // Электронный научный журнал «Медиаскоп». – Режим доступа: http://www.mediascope.ru/node/416

22 Мамаева, Е.А. Формирование имиджа радиостанции «Шансон.Красноярск» / Е.А.Мамаева // PR и реклама: традиции и инновации. – Часть 2. – Красноярск. – 2012. – Режим доступа: http://yarpr.ru/wp-content/uploads/2012/04/Сборник-2012-2-студенты.pdf

23 Мельникова Н.А. Культурный проект как медиасобытие: региональный аспект. [Электронный ресурс] / Н.А.Мельникова // Connect Universum. – Режим доступа: http://connect-universum.tsu.ru/blog/connectuniversum2012_ru/74.html

24 Мельникова Н.А. Медиатизация культурных событий как технология продвижения территории. [Электронный ресурс] / Н.А.Мельникова // Режим доступа: https://docviewer.yandex.ru/?url=http%3A%2F%2Fjf.spbu.ru%2Fupload%2Ffiles%2Ffile_1351621059_1392.docx&name=file_1351621059_1392.docx&lang=ru&c=587b6d59d5ef

25 Месеняшина, Л.А. И еще раз о жанре и формате / Л.А. Месеняшина // Вестник ЧелГУ. - 2014. - №26 (355). - Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/i-esche-raz-o-zhanre-i-formate.

26 Месеняшина, Л.А. Категория жанра и формата как реализация ономасиологического и семасиологического подходов к речевому произведению / Л.А. Месеняшина // Вестник ЧелГУ. - 2013. - №35 (326). - Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/kategoriya-zhanra-i-formata-kak-realizatsiya-onomasiologicheskogo-i-semasiologicheskogo-podhodov-k-rechevomu-proizvedeniyu

27 Некрасов, С.И., Некрасова, У.С.Основные модели создания имиджа / С.И.Некрасов, У.С.Некрасова // Фундаментальные исследования. – 2007. - №10. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/osnovnye-modeli-sozdaniya-imidzha

28 Овчарова, Г.Б. Имидж как единица коммуникативного пространства / Г.Б.Овчарова // Фундаментальные и прикладные исследования. – Пятигорск. – 2013. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/imidzh-kak-edinitsa-kommunikativnogo-prostranstva

29 Олянич, О.В. Драматургия ритуальной коммуникации (лингвосемиотический аспект) / О.В.Олянич // Вестник Омского университета. – 2004. - №1. – С.88-91

30 Попов Д.В. Мем как средство коммуникации, сетевая ценность и фактор развития культуры / Д.В.Попов // Научный вестник Омской академии МВД России. – 2016. – №3. – Режим доступа: http://elibrary.ru/item.asp?id=26713621

31 Почепцов, Г.Г. Теория коммуникации / Г.Г.Почепцов // Коммуникация как процесс / С.Л. Удовик. – 2001. – Режим доступа: http://yanko.lib.ru/books/betweenall/pochepcov-theory-of-com.htm

32 Рабкина Н.В. Принцип монтажа в креолизации медисобытий / Н.В.Рабкина // Universum: филология и искусствоведение.- 2014. - №2(4). – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/printsip-montazha-v-kreolizatsii-mediasobytiy

33 Распопова С.С. О понятии «жанр» в теории журналистики / С.С.Распопова // Вестник Челябинского государственного университета. - 2012. - № 6 (260). - С. 114–117. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/o-ponyatii-zhanr-v-teorii-zhurnalistiki

34 Рашкофф Д. Медиавирус. Как поп-культура тайно воздействует на ваше сознание / Д.Рашкофф // Ультра. Культура, Москва. – 2003. – Режим доступа: http://ofap.ru/pisatel/7711/book/27286/rashkoff_duglas/mediavirus

35 Ритуал в языке и коммуникации: сборник статей / Сост. и отв.ред. Л.Л.Федорова – М.: Знак; РГТУ, 2013. – 512 с.

36 Романова, Е.Г. Игровое пространство актов ритуальной коммуникации / Е.Г. Романова // Человек играющий: язык, личность, социум : межвуз. сб. науч. тр. ; Ин-т языкознания РАН; Твер. ин-т экономики и менеджмента. – М.-Тверь, 1999. – С. 31 – 39. – Режим доступа: http://tverlingua.ru/archive/005/5_1_4.htm

37 Сметанина С.И. Медиа-текст в системе культуры / С.И.Сметанина // Издательство Михайлова В.А., Санкт-Петербург. – 2002. – Режим доступа: http://www.twirpx.com/file/2014570/

38 Соломин В.Е.Постмодернистский подход к исследованию массмедиа. [Электронный ресурс] / В.Е.Соломин // Научные конференции, научные журналы. – Режим доступа: http://rusnauka.com/12_DN_2015/Philosophia/1_190161.doc.htm

39 Столетов А. Мемы: мифы и реальность. [Электронный ресурс] / А.Столетов // Энциклопедия маркетинга. – Режим доступа: http://www.marketing.spb.ru/lib-around/socio/meme.htm

40 Суворов М.А. Алгоритмы и формы социального влияния на религиозную личность в контексте развития глобализирующейся культуры. [Электронный ресурс] / М.А.Суворов // Научные конференции, научные журналы. – Режим доступа: http://www.rusnauka.com/4_SND_2015/Philosophia/5_186544.doc.htm

41 Тамберг.В, Бадьин.А. Я-бренд. Структура имиджа человека-бренда. [Электронный ресурс] / В.Тамберг, А.Бадьин // Высокий брендинг. Тамберг & Бадьин. – Режим доступа: http://newbranding.ru/articles/personal-branding

42 Третьяков, В.П. Ритуальное общение: правила игры в жизнь [Электронный ресурс] / В.П.Третьяков // Дистанционная система образования «Элитариум». – Режим доступа: http://www.elitarium.ru/ritualnoe-obshhenie-pravila-zhizn/

43 Усмонов, Р.А. Средства экспрессии и социальной ритуализации в текстах публичного характера / Р.А.Усмонов // Вестник РУДН, серия Русский и иностранные языки и методика их преподавания. – 2010. - №3. – Режим доступа: http://elibrary.ru/item.asp?id=15211272

44 Черных, А. И. Медиаритуалы / А.И.Черных // Социологический журнал. - 2012. - № 4. - С. 105-129. – Режим доступа: https://www.hse.ru/data/2013/03/04/1292914727/06_Chernykh.pdf

45 Черных, А.И. Мир современных медиа / А.И.Черных // Издательский дом «Территория будущего», Москва. - 2007. – Режим доступа: http://profilib.com/kniga/140735/alla-chernykh-mir-sovremennykh-media.php

46 Черных, А.И. Ритуалы и мифы медиа / А.И.Черных // Центр гуманитарных инициатив Гнозис, Москва – Санкт-Петербург. - 2015.

47 Шевченко, О.А. Когнитивная модель дискурса интервью : автореф. дис. ... канд. филологических наук : 10.02.04. / Шевченко Оксана Александровна. – Тольятти, 2006. – Режим доступа: http://cheloveknauka.com/kognitivnaya-model-diskursa-intervyu

48 A.Hepp and N.Couldry. Introduction: media events in globalized media cultures // Media events in a global age. Routledge, Abingdon.- С.1-20. – Режим доступа: http://eprints.lse.ac.uk/52468/

49 Katz, E. Media Events: The Sense of Occasion // Studies in Visual Communication. – 1980. - 6 (3), 84-89. - Режим доступа: http://repository.upenn.edu/asc_papers/263

Источник: портал www.KazEdu.kz

Каталог учебных материалов

Свежие работы в разделе

Наша кнопка

Разместить ссылку на наш сайт можно воспользовавшись следующим кодом:

Контакты

Если у вас возникли какие либо вопросы, обращайтесь на email администратора: admin@kazreferat.info